— Опять! — строго заметил Веткин.
— Господа… пожалуйста… Ха-ха-ха!
В М-ском полку был случай.
Подпрапорщик Краузе в Благородном собрании сделал скандал.
Тогда буфетчик схватил его за погон и почти оторвал. Тогда Краузе вынул револьвер — р-раз ему в голову! На месте!
Тут ему еще какой-то адвокатишка подвернулся, он и его бах!
Ну, понятно, все разбежались.
А тогда Краузе спокойно пошел себе в лагерь, на переднюю линейку, к знамени. Часовой окрикивает: «Кто идет?»
— «Подпрапорщик Краузе, умереть под знаменем!» Лег и прострелил себе руку.
Потом суд его оправдал.
— Молодчина! — сказал Бек-Агамалов.
Начался обычный, любимый молодыми офицерами разговор о случаях неожиданных кровавых расправ на месте и о том, как эти случаи проходили почти всегда безнаказанно.
В одном маленьком городишке безусый пьяный корнет врубился с шашкой в толпу евреев, у которых он предварительно «разнес пасхальную кучку». В Киеве пехотный подпоручик зарубил в танцевальной зале студента насмерть за то, что тот толкнул его локтем у буфета. В каком-то большом городе — не то в Москве, не то в Петербурге — офицер застрелил, «как собаку», штатского, который в ресторане сделал ему замечание, что порядочные люди к незнакомым дамам не пристают.
Ромашов, который до сих пор молчал, вдруг, краснея от замешательства, без надобности поправляя очки и откашливаясь, вмешался в разговор:
— А вот, господа, что я скажу с своей стороны. Буфетчика я, положим, не считаю… да… Но если штатский… как бы это сказать?.. Да… Ну, если он порядочный человек, дворянин и так далее… зачем же я буду на него, безоружного, нападать с шашкой?
Отчего же я не могу у него потребовать удовлетворения?
Все-таки же мы люди культурные, так сказать…
— Э, чепуху вы говорите, Ромашов, — перебил его Веткин.
— Вы потребуете удовлетворения, а он скажет:
«Нет… э-э-э… я, знаете ли, вээбще… э-э… не признаю дуэли.
Я противник кровопролития… И кроме того, э-э… у нас есть мировой судья…» Вот и ходите тогда всю жизнь с битой мордой.
Бек-Агамалов широко улыбнулся своей сияющей улыбкой.
— Что? Ага! Соглашаешься со мной? Я тебе, Веткин, говорю: учись рубке.
У нас на Кавказе все с детства учатся. На прутьях, на бараньих тушах, на воде…
— А на людях? — вставил Лбов.
— И на людях, — спокойно ответил Бек-Агамалов.
— Да еще как рубят!
Одним ударом рассекают человека от плеча к бедру, наискось.
Вот это удар! А то что и мараться. — А ты, Век, можешь так?
Бек-Агамалов вздохнул с сожалением:
— Нет, не могу… Барашка молодого пополам пересеку… пробовал даже телячью тушу… а человека, пожалуй, нет… не разрублю. Голову снесу к черту, это я знаю, а так, чтобы наискось… нет.
Мой отец это делал легко.
— А ну-ка, господа, пойдемте попробуем, — сказал Лбов молящим тоном, с загоревшимися глазами.
— Бек, милочка, пожалуйста, пойдем…
Офицеры подошли к глиняному чучелу.
Первым рубил Веткин.
Придав озверелое выражение своему доброму, простоватому лицу, он изо всей силы, с большим, неловким размахом, ударил по глине.
В то же время он невольно издал горлом тот характерный звук — хрясь! — который делают мясники, когда рубят говядину.
Лезвие вошло в глину на четверть аршина, и Веткин с трудом вывязил его оттуда!
— Плохо! — заметил, покачав головой, Бек-Агамалов.
— Вы, Ромашов…
Ромашов вытащил шашку из ножен и сконфуженно поправил рукой очки.
Он был среднего роста, худощав, и хотя довольно силен для своего сложения, но от большой застенчивости неловок.
Фехтовать на эспадронах он не умел даже в училище, а за полтора года службы и совсем забыл это искусство.
Занеся высоко над головой оружие, он в то же время инстинктивно выставил вперед левую руку.
— Руку! — крикнул Бек-Агамалов.
Но было уже поздно.
Конец шашки только лишь слегка черкнул по глине. Ожидавший большего сопротивления, Ромашов потерял равновесие и пошатнулся. Лезвие шашки, ударившись об его вытянутую вперед руку, сорвало лоскуток кожи у основания указательного пальца. Брызнула кровь.
— Эх!
Вот видите! — воскликнул сердито Бек-Агамалов, слезая с лошади.