— Не смей этого делать никогда! — крикнул он, подбежав к унтер-офицеру и схватив его за плечо.
Шаповаленко вытянулся в струнку и приложил руку к козырьку.
В его глазах, ставших сразу по-солдатски бессмысленными, дрожала, однако, чуть заметная насмешливая улыбка.
— Слушаю, ваше благородие. Только позвольте вам доложить: никакой с им возможности нет.
Хлебников стоял рядом, сгорбившись; он тупо смотрел на офицера и вытирал ребром ладони нос.
С чувством острого и бесполезного сожаления Ромашов отвернулся от него и пошел к третьему взводу.
После гимнастики, когда людям дан был десятиминутный отдых, офицеры опять сошлись вместе на середине плаца, у параллельных брусьев.
Разговор сейчас же зашел о предстоящем майском параде.
— От, извольте угадать, где нарвешься! — говорил Слива, разводя руками и пуча с изумлением водянистые глаза. — То есть, скажу я вам: именно, у каждого генерала своя фантазия.
Помню я, был у нас генерал-лейтенант Львович, командир корпуса.
Он из инженеров к нам попал.
Так при нем мы только и занимались одним самоокапыванием.
Устав, приемы, маршировка — все побоку.
С утра до вечера строили всякие ложементы, матери их бис! Летом из земли, зимой из снега.
Весь полк ходил перепачканный с ног до головы в глине.
Командир десятой роты, капитан Алейников, царство ему небесное, был представлен к Анне за то, что в два часа построил какой-то там люнет чи барбет.
— Ловко! — вставил Лбов.
— Потом, это уж на вашей памяти, Павел Павлыч, — стрельба при генерале Арагонском.
— А! Примостився стреляти? — засмеялся Веткин.
— Что это такое? — спросил Ромашов.
Слива презрительно махнул рукой.
— А это то, что тогда у нас только и было в уме что наставления для обучения стрельбе.
Солдат один отвечал «Верую» на смотру, так он так и сказал, вместо «при Понтийстем Пилате» — «примостився стреляти».
До того головы всем забили!
Указательный палец звали не указательным, а спусковым, а вместо правого глаза — был прицельный глаз.
— А помните, Афанасий Кириллыч, как теорию зубрили? — сказал Веткин. — Траектория, деривация… Ей-богу, я сам ничего не понимал.
Бывало, скажешь солдату: вот тебе ружье, смотри в дуло.
Что видишь?
«Бачу воображаемую линию, которая называется осью ствола».
Но зато уж стреляли. Помните, Афанасий Кириллыч?
— Ну, как же.
За стрельбу наша дивизия попала в заграничные газеты.
Десять процентов свыше отличного — от, извольте. Однако и жулили мы, б-батюшки мои! Из одного полка в другой брали взаймы хороших стрелков.
А то, бывало, рота стреляет сама по себе, а из блиндажа младшие офицеры жарят из револьверов. Одна рота так отличилась, что стали считать, а в мишени на пять пуль больше, чем выпустили. Сто пять процентов попадания. Спасибо, фельдфебель успел клейстером замазать.
— А при Слесареве, помните шрейберовскую гимнастику?
— Еще бы не помнить!
Вот она у меня где сидит. Балеты танцевали.
Да мало ли их еще было, генералов этих, черт бы их драл!
Но все это, скажу вам, господа, чепуха и мандрагория в сравнении с теперешним.
Это уж, что называется — приидите, последнее целование.
Прежде по крайности знали, что с тебя спросят, а теперь?
Ах помилуйте, солдатик — ближний, нужна гуманность.
Дррать его надо, расподлеца!
Ах, развитие умственных способностей, быстрота и соображение. Суворовцы!
Не знаешь теперь, чему солдата и учить.
От, извольте, выдумал новую штуку, сквозную атаку…
— Да, это не шоколад! — сочувственно кивнул головой Веткин.
— Стоишь, как тот болван, а на тебя казачишки во весь карьер дуют.
И насквозь! Ну-ка, попробуй — посторонись-ка.
Сейчас приказ: