Только не приходите поздравлять днем, а прямо к пяти часам. Поедем пикником на Дубечную. Ваша А.Н.»
Письмо дрожало в руках у Ромашова, когда он его читал.
Уже целую неделю не видал он милого, то ласкового, то насмешливого, то дружески-внимательного лица Шурочки, не чувствовал на себе ее нежного и властного обаяния.
«Сегодня!» — радостно сказал внутри его ликующий шепот.
— Сегодня! — громко крикнул Ромашов и босой соскочил с кровати на пол, — Гайнан, умываться!
Вошел Гайнан.
— Ваша благородия, там денщик стоит. Спрашивает: будешь писать ответ?
— Вот так так!
— Ромашов вытаращил глаза и слегка присел.
— Ссс… Надо бы ему на чай, а у меня ничего нет.
— Он с недоумением посмотрел на денщика.
Гайнан широко и радостно улыбнулся.
— Мине тоже ничего нет!..
Тебе нет, мине нет. Э, чего там!
Она и так пойдет.
Быстро промелькнула в памяти Ромашова черная весенняя ночь, грязь, мокрый, скользкий плетень, к которому он прижался, и равнодушный голос Степана из темноты:
«Ходит, ходит каждый день…» Вспомнился ему и собственный нестерпимый стыд. О, каких будущих блаженств не отдал бы теперь подпоручик за двугривенный, за один двугривенный!
Ромашов судорожно и крепко потер руками лицо и даже крякнул от волнения.
— Гайнан, — сказал он шепотом, боязливо косясь на дверь.
— Гайнан, ты поди скажи ему, что подпоручик вечером непременно дадут ему на чай.
Слышишь: непременно.
Ромашов переживал теперь острую денежную нужду.
Кредит был прекращен ему повсюду: в буфете, в офицерской экономической лавочке, в офицерском капитале… Можно было брать только обед и ужин в собрании, и то без водки и закуски.
У него даже не было ни чаю, ни сахару. Оставалась только, по какой-то насмешливой игре случая, огромная жестянка кофе. Ромашов мужественно пил его по утрам без сахару, а вслед за ним, с такой же покорностью судьбе, допивал его Гайнан.
И теперь, с гримасами отвращения прихлебывая черную, крепкую, горькую бурду, подпоручик глубоко задумался над своим положением.
«Гм… во-первых, как явиться без подарка?
Конфеты или перчатки?
Впрочем, неизвестно, какой номер она носит. Конфеты?
Лучше бы всего духи: конфеты здесь отвратительные… Веер?
Гм!.. Да, конечно, лучше духи.
Она любит Эсс-буке.
Потом расходы на пикнике: извозчик туда и обратно, скажем — пять, на чай Степану — ррубль!
Да-с, господин подпоручик Ромашов, без десяти рублей вам не обойтись».
И он стал перебирать в уме все ресурсы.
Жалованье? Но не далее как вчера он расписался на получательной ведомости: «Расчет верен. Подпоручик Ромашов». Все его жалованье было аккуратно разнесено по графам, в числе которых значилось и удержание по частным векселям; подпоручику не пришлось получить ни копейки.
Может быть, попросить вперед?
Это средство пробовалось им по крайней мере тридцать раз, но всегда без успеха.
Казначеем был штабс-капитан Дорошенко — человек мрачный и суровый, особенно к «фендрикам».
В турецкую войну он был ранен, но в самое неудобное и непочетное место — в пятку.
Вечные подтрунивания и остроты над его раной (которую он, однако, получил не в бегстве, а в то время, когда, обернувшись к своему взводу, командовал наступление) сделали то, что, отправившись на войну жизнерадостным прапорщиком, он вернулся с нее желчным и раздражительным ипохондриком.
Нет, Дорошенко не даст денег, а тем более подпоручику, который уже третий месяц пишет: «Расчет верен».
«Но не будем унывать! — говорил сам себе Ромашов. — Переберем в памяти всех офицеров.
Начнем с ротных.
По порядку.
Первая рота — Осадчий».
Перед Ромашовым встало удивительное, красивое лицо Осадчего, с его тяжелым, звериным взглядом.
«Нет — кто угодно, только не он. Только не он.
Вторая рота — Тальман.
Милый Тальман: он вечно и всюду хватает рубли, даже у подпрапорщиков.
Хутынский?»