Ромашов задумался. Шальная, мальчишеская мысль мелькнула у него в голове: пойти и попросить взаймы у полкового командира.
«Воображаю!
Наверное, сначала оцепенеет от ужаса, потом задрожит от бешенства, а потом выпалит, как из мортиры: „Что-о?
Ма-ал-чать!
На четверо суток на гауптвахту!“» Подпоручик расхохотался.
Нет, все равно, что-нибудь да придумается! День, начавшийся так радостно, не может быть неудачным.
Это неуловимо, это непостижимо, но оно всегда безошибочно чувствуется где-то в глубине, за сознанием.
«Капитан Дювернуа? Его солдаты смешно называют: Доверни-нога. А вот тоже, говорят, был какой-то генерал Будберг фон Шауфус, — так его солдаты окрестили: Будка за пехаузом.
Нет, Дювернуа скуп и не любит меня — я это знаю…»
Так перебрал он всех ротных командиров от первой роты до шестнадцатой и даже до нестроевой, потом со вздохом перешел к младшим офицерам.
Он еще не терял уверенности в успехе, но уже начинал смутно беспокоиться, как вдруг одно имя сверкнуло у него в голове: «Подполковник Рафальский!»
— Рафальский.
А я-то ломал голову!..
Гайнан! Сюртук, перчатки, пальто — живо!
Подполковник Рафальский, командир четвертого батальона, был старый причудливый холостяк, которого в полку, шутя и, конечно, за глаза, звали полковником Бремом.
Он ни у кого из товарищей не бывал, отделываясь только официальными визитами на пасху и на Новый год, а к службе относился так небрежно, что постоянно получал выговоры в приказах и жестокие разносы на ученьях.
Все свое время, все заботы и всю неиспользованную способность сердца к любви и к привязанности он отдавал своим милым зверям — птицам, рыбам и четвероногим, которых у него был целый большой и оригинальный зверинец.
Полковые дамы, в глубине души уязвленные его невниманием к ним, говорили, что они не понимают, как это можно бывать у Рафальского:
«Ах, это такой ужас, эти звери!
И притом, извините за выражение, — ззапах! фи!»
Все свои сбережения полковник Брем тратил на зверинец.
Этот чудак ограничил свои потребности последней степенью необходимого: носил шинель и мундир бог знает какого срока, спал кое-как, ел из котла пятнадцатой роты, причем все-таки вносил в этот котел сумму для солдатского приварка более чем значительную.
Но товарищам, особенно младшим офицерам, он, когда бывал при деньгах, редко отказывал в небольших одолжениях.
Справедливость требует прибавить, что отдавать ему долги считалось как-то непринятым, даже смешным — на то он и слыл чудаком, полковником Бремом.
Беспутные прапорщики, вроде Лбова, идя к нему просить взаймы два целковых, так и говорили: «Иду смотреть зверинец».
Это был подход к сердцу и к карману старого холостяка.
«Иван Антоныч, нет ли новеньких зверьков? Покажите, пожалуйста.
Так вы все это интересно рассказываете…»
Ромашов также нередко бывал у него, но пока без корыстных целей: он и в самом деле любил животных какой-то особенной, нежной и чувственной любовью. В Москве, будучи кадетом и потом юнкером, он гораздо охотнее ходил в цирк, чем в театр, а еще охотнее в зоологический сад и во все зверинцы.
Мечтой его детства было иметь сенбернара; теперь же он мечтал тайно о должности батальонного адъютанта, чтобы приобрести лошадь.
Но обеим мечтам не суждено было осуществиться: в детстве — из-за той бедности, в которой жила его семья, а адъютантом его вряд ли могли бы назначить, так как он не обладал «представительной фигурой».
Он вышел из дому.
Теплый весенний воздух с нежной лаской гладил его щеки. Земля, недавно обсохшая после дождя, подавалась под ногами с приятной упругостью.
Из-за заборов густо и низко свешивались на улицу белые шапки черемухи и лиловые — сирени.
Что-то вдруг с необыкновенной силой расширилось в груди Ромашова, как будто бы он собирался лететь.
Оглянувшись кругом и видя, что на улице никого нет, он вынул из кармана Шурочкино письмо, перечитал его и крепко прижался губами к ее подписи.
— Милое небо!
Милые деревья! — прошептал он с влажными глазами.
Полковник Брем жил в глубине двора, обнесенного высокой зеленой решеткой.
На калитке была краткая надпись:
«Без звонка не входить.
Собаки!!»
Ромашов позвонил.
Из калитки вышел вихрастый, ленивый, заспанный денщик.
— Полковник дома?
— Пожалуйте, ваше благородие.
— Да ты поди доложи сначала.
— Ничего, пожалуйте так.
— Денщик сонно почесал ляжку.
— Они этого не любят, чтобы, например, докладать.