Ромашов пошел вдоль кирпичатой дорожки к дому.
Из-за угла выскочили два огромных молодых корноухих дога мышастого цвета. Один из них громко, но добродушно залаял.
Ромашов пощелкал ему пальцами, и дог принялся оживленно метаться передними ногами то вправо, то влево и еще громче лаять.
Товарищ же его шел по пятам за подпоручиком и, вытянув морду, с любопытством принюхивался к полам его шинели.
В глубине двора, на зеленой молодой траве, стоял маленький ослик. Он мирно дремал под весенним солнцем, жмурясь и двигая ушами от удовольствия.
Здесь же бродили куры и разноцветные петухи, утки и китайские гуси с наростами на носах; раздирательно кричали цесарки, а великолепный индюк, распустив хвост и чертя крыльями землю, надменно и сладострастно кружился вокруг тонкошеих индюшек.
У корыта лежала боком на земле громадная розовая йоркширская свинья.
Полковник Брем, одетый в кожаную шведскую куртку, стоял у окна, спиною к двери, и не заметил, как вошел Ромашов.
Он возился около стеклянного аквариума, запустив в него руку по локоть. Ромашов должен был два раза громко прокашляться, прежде чем Брем повернул свое худое, бородатое, длинное лицо в старинных черепаховых очках.
— А-а, подпоручик Ромашов!
Милости просим, милости просим… — сказал Рафальский приветливо.
— Простите, не подаю руки — мокрая.
А я, видите ли, некоторым образом, новый сифон устанавливаю.
Упростил прежний, и вышло чудесно.
Хотите чаю?
— Покорно благодарю. Пил уж.
Я, господин полковник, пришел…
— Вы слышали: носятся слухи, что полк переведут в другой город, — говорил Рафальский, точно продолжая только что прерванный разговор.
— Вы понимаете, я, некоторым образом, просто в отчаянии.
Вообразите себе, ну как я своих рыб буду перевозить?
Половина ведь подохнет.
А аквариум?
Стекла — посмотрите вы сами — в полторы сажени длиной.
Ах, батеньки! — вдруг перескочил он на другой предмет. — Какой аквариум я видел в Севастополе!
Водоемы… некоторым образом… ей-богу, вот в эту комнату, каменные, с проточной морской водой.
Электричество!
Стоишь и смотришь сверху, как это рыбье живет. Белуги, акулы, скаты, морские петухи — ах, миленькие мои!
Или, некоторым образом, морской кот: представьте себе этакий блин, аршина полтора в диаметре, и шевелит краями, понимаете, этак волнообразно, а сзади хвост, как стрела… Я часа два Стоял… Чему вы смеетесь?
— Простите… Я только что заметил, — у вас на плече сидит белая мышь…
— Ах ты, мошенница, куда забралась!
— Рафальский повернул голову и издал губами звук вроде поцелуя, но необыкновенно тонкий, похожий на мышиный писк.
Маленький белый красноглазый зверек спустился к нему до самого лица и, вздрагивая всем тельцем, стал суетливо тыкаться мордочкой в бороду и в рот человеку.
— Как они вас знают! — сказал Ромашов.
— Да… знают.
— Рафальский вздохнул и покачал головой.
— А вот то-то и беда, что мы их не знаем.
Люди выдрессировали собаку, приспособили, некоторым образом, лошадь, приручили кошку, а что это за существа такие — этого мы даже знать не хотим. Иной ученый всю жизнь, некоторым образом, черт бы его побрал, посвятит на объяснение какого-то ерундовского допотопного слова, и уж такая ему за это честь, что заживо в святые превозносят.
А тут… возьмите вы хоть тех же самых собак. Живут с нами бок о бок живые, мыслящие, разумные животные, и хоть бы один приват-доцент удостоил заняться их психологией!
— Может быть, есть какие-нибудь труды, но мы их не знаем? — робко предположил Ромашов.
— Труды?
Гм… конечно, есть, и капитальнейшие.
Вот, поглядите, даже у меня — целая библиотека.
— Подполковник указал рукой на ряд шкафов вдоль стен.
— Умно пишут и проникновенно.
Знания огромнейшие!
Какие приборы, какие остроумные способы… Но не то, вовсе не то, о чем я говорю!
Никто из них, некоторым образом, не догадался задаться целью — ну хоть бы проследить внимательно один только день собаки или кошки.
Ты вот поди-ка, понаблюдай-ка: как собака живет, что она думает, как хитрит, как страдает, как радуется.
Послушайте: я видал, чего добиваются от животных клоуны.
Поразительно!.. Вообразите себе гипноз, некоторым образом, настоящий, неподдельный гипноз!