Что мне один клоун показывал в Киеве в гостинице — это удивительно, просто невероятно! Но ведь вы подумайте — клоун, клоун!
А что, если бы этим занялся серьезный естествоиспытатель, вооруженный знанием, с их замечательным умением обставлять опыты, с их научными средствами.
О, какие бы поразительные вещи мы услышали об умственных способностях собаки, о ее характере, о знании чисел, да мало ли о чем!
Целый мир, огромный, интересный мир.
Ну, вот, как хотите, а я убежден, например, что у собак есть свой язык, и, некоторым образом, весьма обширный язык.
— Так отчего же они этим до сих пор не занялись, Иван Антонович? — спросил Ромашов. — Это же так просто!
Рафальский язвительно засмеялся.
— Именно оттого, — хе-хе-хе, — что просто. Именно оттого. Веревка — вервие простое.
Для него, во-первых, собака — что такое?
Позвоночное, млекопитающее, хищное, из породы собаковых и так далее.
Все это верно.
Нет, но ты подойди к собаке, как к человеку, как к ребенку, как к мыслящему существу.
Право, они со своей научной гордостью недалеки от мужика, полагающего, что у собаки, некоторым образом, вместо души пар.
Он замолчал и принялся, сердито сопя и кряхтя, возиться над гуттаперчевой трубкой, которую он прилаживал ко дну аквариума.
Ромашов собрался с духом.
— Иван Антонович, у меня к вам большая, большая просьба…
— Денег?
— Право, совестно вас беспокоить.
Да мне немного, рублей с десяток. Скоро отдать не обещаюсь, но…
Иван Антонович вынул руки из воды и стал вытирать их полотенцем.
— Десять могу. Больше не могу, а десять с превеликим удовольствием.
Вам небось на глупости?
Ну, ну, ну, я шучу.
Пойдемте.
Он повел его за собою через всю квартиру, состоявшую из пяти-шести комнат. Не было в них ни мебели, ни занавесок.
Воздух был пропитан острым запахом, свойственным жилью мелких хищников.
Полы были загажены до того, что по ним скользили ноги.
Во всех углах были устроены норки и логовища в виде будочек, пустых пней, бочек без доньев.
В двух комнатах стояли развесистые деревья — одно для птиц, другое для куниц и белок, с искусственными дуплами и гнездами.
В том, как были приспособлены эти звериные жилища, чувствовалась заботливая обдуманность, любовь к животным и большая наблюдательность.
— Видите вы этого зверя? — Рафальский показал пальцем на маленькую конурку, окруженную частой загородкой из колючей проволоки. Из ее полукруглого отверстия, величиной с донце стакана, сверкали две черные яркие точечки.
— Это самое хищное, самое, некоторым образом, свирепое животное во всем мире. Хорек.
Нет, вы не думайте, перед ним все эти львы и пантеры — кроткие телята.
Лев съел свой пуд мяса и отвалился, — смотри-т благодушно, как доедают шакалы. А этот миленький прохвост, если заберется в курятник, ни одной курицы не оставит — непременно у каждой перекусит вот тут, сзади, мозжечок. До тех пор не успокоится, подлец.
И притом самый дикий, самый неприручимый из всех зверей.
У, ты, злодей!
Он сунул руку за загородку. Из круглой дверки тотчас же высунулась маленькая разъяренная мордочка с разинутой пастью, в которой сверкали белые острые зубки.
Хорек быстро то показывался, то прятался, сопровождая это звуками, похожими на сердитый кашель.
— Видите, каков?
А ведь целый год его кормлю…
Подполковник, по-видимому, совсем забыл о просьбе Ромашова.
Он водил его от норы к норе и показывал ему своих любимцев, говоря о них с таким увлечением и с такой нежностью, с таким знанием их обычаев и характеров, точно дело шло о его добрых, милых знакомых.
В самом деле, для любителя, да еще живущего в захолустном городишке, у него была порядочная коллекция: белые мыши, кролики, морские свинки, ежи, сурки, несколько ядовитых змей в стеклянных ящиках, несколько сортов ящериц, две обезьяны-мартышки, черный австралийский заяц и редкий, прекрасный экземпляр ангорской кошки.
— Что? Хороша? — спросил Рафальский, указывая на кошку.
— Не правда ли, некоторым образом, прелесть? Но не уважаю. Глупа. Глупее всех кошек.
Вот опять! — вдруг оживился он. — Опять вам доказательство, как мы небрежны к психике наших домашних животных.
Что мы знаем о кошке? А лошади? А коровы? А свиньи?
Знаете, кто еще замечательно умен? Это свинья.
Да, да, вы не смейтесь, — Ромашов и не думал смеяться, — свиньи страшно умны.
У меня кабан в прошлом году какую штуку выдумал.