Привозили мне барду с сахарного завода, некоторым образом, для огорода и для свиней.
Так ему, видите ли, не хватало терпения дожидаться.
Возчик уйдет за моим денщиком, а он зубами возьмет и вытащит затычку из бочки. Барда, знаете, льется, а он себе блаженствует. Да это что еще: один раз, когда его уличили в этом воровстве, так он не только вынул затычку, а отнес ее на огород и зарыл в грядку.
Вот вам и свинья.
Признаться, — Рафальский прищурил один глаз и сделал хитрое лицо, — признаться, я о своих свиньях маленькую статеечку пишу… Только шш!.. секрет… никому.
Как-то неловко: подполковник славной русской армии и вдруг — о свиньях. Теперь у меня вот йоркширы.
Видали?
Хотите, пойдем поглядеть?
Там у меня на дворе есть еще барсучок молоденький, премилый барсучишка… Пойдемте?
— Простите, Иван Антонович, — замялся Ромашов.
— Я бы с радостью. Н-э только, ей-богу, нет времени.
Рафальский ударил себя ладонью по лбу.
— Ах, батюшки! Извините вы меня, ради бога. Я-то, старый, разболтался… Ну, ну, ну, идем скорее.
Они вошли в маленькую голую комнату, где буквально ничего не было, кроме низкой походной кровати, полотно которой провисло, точно дно лодки, да ночного столика с табуреткой.
Рафальский отодвинул ящик столика и достал деньги.
— Очень рад служить вам, подпоручик, очень рад.
Ну, вот… какие еще там благодарности!..
Пустое… Я рад… Заходите, когда есть время.
Потолкуем.
Выйдя на улицу, Ромашов тотчас же наткнулся на Веткина.
Усы у Павла Павловича были лихо растрепаны, а фуражка с приплюснутыми на боках, для франтовства, полями ухарски сидела набекрень.
— А-а! Принц Гамлег! — крикнул радостно Веткин. — Откуда и куда?
Фу, черт, вы сияете, точно именинник.
— Я и есть именинник, — улыбнулся Ромашов.
— Да? А ведь и верно; Георгий и Александра. Божественно. Позвольте заключить в пылкие объятия!
Они тут же, на улице, крепко расцеловались.
— Может быть, по этому случаю зайдем в собрание? Вонзим точно по единой, как говорит наш великосветский друг Арчаковский? — предложил Веткин.
— Не могу, Павел Павлыч. Тороплюсь.
Впрочем, кажется, вы сегодня уже подрезвились? — О-о-о! — Веткин значительно и гордо кивнул подбородком вверх.
— Я сегодня проделал такую комбинацию, что у любого министра финансов живот бы заболел от зависти.
— Именно?
Комбинация Веткина оказалась весьма простой, но не лишенной остроумия, причем главное участие в ней принимал полковой портной Хаим. Он взял от Веткина расписку в получении мундирной пары, но на самом деле изобретательный Павел Павлович получил от портного не мундир, а тридцать рублей наличными деньгами.
— И в конце концов оба мы остались довольны, — говорил ликующий Веткин, — и жид доволен, потому что вместо своих тридцати рублей получит из обмундировальной кассы сорок пять, и я доволен, потому что взогрею сегодня в собрании всех этих игрочишек.
Что? Ловко обстряпано?
— Ловко! — согласился Ромашов. — Приму к сведению в следующий раз.
Однако прощайте, Павел Павлыч.
Желаю счастливой карты.
Они разошлись. Но через минуту Веткин окликнул товарища.
Ромашов обернулся.
— Зверинец смотрели? — лукаво спросил Веткин, указывая через плечо большим пальцем на дом Рафальского.
Ромашов кивнул головой и сказал с убеждением:
— Брем у нас славный человек. Такой милый!
— Что и говорить! — согласился Веткин. — Только — псих!
XII
Подъезжая около пяти часов к дому, который занимали Николаевы, Ромашов с удивлением почувствовал, что его утренняя радостная уверенность в успехе нынешнего дня сменилась в нем каким-то странным, беспричинным беспокойством.
Он чувствовал, что случилось это не вдруг, не сейчас, а когда-то гораздо раньше; очевидно, тревога нарастала в его душе постепенно и незаметно, начиная с какого-то ускользнувшего момента.
Что это могло быть?
С ним происходили подобные явления и прежде, с самого раннего детства, и он знал, что, для того чтобы успокоиться, надо отыскать первоначальную причину этой смутной тревоги.
Однажды, промучившись таким образом целый день, он только к вечеру вспомнил, что в полдень, переходя на станции через рельсы, он был оглушен неожиданным свистком паровоза, испугался и, этого не заметив, пришел в дурное настроение; но — вспомнил, и ему сразу стало легко и даже весело.
И он принялся быстро перебирать в памяти все впечатления дня в обратном порядке.