Из полковых дам была еще приглашена жена поручика Андрусевича, маленькая белолицая толстушка, глупая и смешливая, любительница всяких двусмысленностей и сальных анекдотов, а также хорошенькие, болтливые и картавые барышни Лыкачевы.
Как и всегда в офицерском обществе, дамы держались врозь от мужчин, отдельной кучкой.
Около них сидел, небрежно и фатовски развалясь в кресле, один штабс-капитан Диц.
Этот офицер, похожий своей затянутой фигурой и типом своего поношенного и самоуверенного лица на прусских офицеров, как их рисуют в немецких карикатурах, был переведен в пехотный полк из гвардии за какую-то темную скандальную историю.
Он отличался непоколебимым апломбом в обращении с мужчинами и наглой предприимчивостью — с дамами и вел большую, всегда счастливую карточную игру, но не в офицерском собрании, а в гражданском клубе, в домах городских чиновников и у окрестных польских помещиков.
Его в полку не любили, но побаивались, и все как-то смутно ожидали от него в будущем какой-нибудь грязной и громкой выходки.
Говорили, что он находится в связи с молоденькой женой дряхлого бригадного командира, который жил в том же городе.
Было так же наверно известно о его близости с madame Тальман: ради нее его и приглашали обыкновенно в гости — этого требовали своеобразные законы полковой вежливости и внимания.
— Очень рад, очень рад, — говорил Николаев, идя навстречу Ромашову, — тем лучше.
Отчего же вы утром не приехали к пирогу?
Он говорил это радушно, с любезной улыбкой, но в его голосе и глазах Ромашов ясно уловил то же самое отчужденное, деланное и сухое выражение, которое он почти бессознательно чувствовал, встречаясь с Николаевым, все последнее время.
«Он меня не любит, — решил быстро про себя Ромашов.
— Что он?
Сердится? Ревнует? Надоел я ему?»
— Знаете… у нас идет в роте осмотр оружия, — отважно солгал Ромашов.
— Готовимся к смотру, нет отдыха даже в праздники… Однако я положительно сконфужен… Я никак не предполагал, что у вас пикник, и вышло так, точно я напросился.
Право, мне совестно…
Николаев широко улыбнулся и с оскорбительной любезностью потрепал Ромашова по плечу.
— О нет, что вы, мой любезный… Больше народу — веселее… что за китайские церемонии!..
Только, вот не знаю, как насчет мест в фаэтонах.
Ну, да рассядемся как-нибудь.
— У меня экипаж, — успокоил его Ромашов, едва заметно уклоняясь плечом от руки Николаева. — Наоборот, я с удовольствием готов его предоставить в ваше распоряжение.
Он оглянулся и встретился глазами с Шурочкой.
«Спасибо, милый!» — сказал ее теплый, по-прежнему странно-внимательный взгляд.
«Какая она сегодня удивительная!» — подумал Ромашов.
— Ну вот и чудесно.
— Николаев посмотрел на часы.
— Что ж, господа, — сказал он вопросительно, — можно, пожалуй, и ехать?
— Ехать так ехать, сказал попугай, когда его кот Васька тащил за хвост из клетки! — шутовски воскликнул Олизар.
Все поднялись с восклицаниями и со смехом; дамы разыскивали свои шляпы и зонтики и надевали перчатки; Тальман, страдавший бронхитом, кричал на всю комнату о том, чтобы не забыли теплых платков; поднялась оживленная суматоха.
Маленький Михин отвел Ромашова в сторону.
— Юрий Алексеич, у меня к вам просьба, — сказал он. — Очень прошу вас об этом.
Поезжайте, пожалуйста, с моими сестрами, иначе с ними сядет Диц, а мне это чрезвычайно неприятно.
Он всегда такие гадости говорит девочкам, что они просто готовы плакать.
Право, я враг всякого насилия, но, ей-богу, когда-нибудь дам ему по морде!..
Ромашову очень хотелось ехать вместе с Шурочкой, но так как Михин всегда был ему приятен и так как чистые, ясные глаза итого славного мальчика глядели с умоляющим выражением, а также и потому, что душа Ромашова была в эту минуту вся наполнена большим радостным чувством, — он не мог отказать и согласился.
У крыльца долго и шумно рассаживались.
Ромашов поместился с, двумя барышнями Михиными.
Между экипажами топтался с обычным угнетенным, безнадежно-унылым видом штабс-капитан Лещенко, которого раньше Ромашов не заметил и которого никто не хотел брать с собою в фаэтон.
Ромашов окликнул его и предложил ему место рядом с собою на передней скамейке.
Лещенко поглядел на подпоручика собачьими, преданными, добрыми глазами и со вздохом полез в экипаж.
Наконец все расселись.
Где-то впереди Олизар, паясничая и вертясь на своем старом, ленивом мерине, запел из оперетки:
Сядем в почтовую карету скорей, Сядем в почтовую карету поскоре-е-е-ей.
— Рысью ма-а-аррш! — скомандовал громовым голосом Осадчий.
Экипажи тронулись.
XIII
Пикник вышел не столько веселым, сколько крикливым и беспорядочно суматошливым.
Приехали за три версты в Дубечную.
Так называлась небольшая, десятин в пятнадцать, роща, разбросавшаяся на длинном пологом скате, подошву которого огибала узенькая светлая речонка.