Ромашов пошел ей навстречу и без слов обнял ее.
Шурочка тяжело дышала от поспешной ходьбы.
Ее дыхание тепло и часто касалось щеки и губ Ромашова, и он ощущал, как под его рукой бьется ее сердце.
— Сядем, — сказала Шурочка.
Она опустилась на траву и стала поправлять обеими руками волосы на затылке.
Ромашов лег около ее ног, и так как почва на этом месте заметно опускалась вниз, то он, глядя на нее, видел только нежные и неясные очертания ее шеи и подбородка.
Вдруг она спросила тихим, вздрагивающим голосом:
— Ромочка, хорошо вам?
— Хорошо, — ответил он.
Потом подумал одну секунду, вспомнил весь нынешний день и повторил горячо: — О да, мне сегодня так хорошо, так хорошо!
Скажите, отчего вы сегодня такая?
— Какая?
Она наклонилась к нему ближе, вглядываясь в его глаза, и все ее лицо стало сразу видимым Ромашову.
— Вы чудная, необыкновенная. Такой прекрасной вы еще никогда не были.
Что-то в вас поет и сияет. В вас что-то новое, загадочное, я не понимаю что… Но… вы не сердитесь на меня, Александра Петровна… вы не боитесь, что вас хватятся?
Она тихо засмеялась, и этот низкий, ласковый смех отозвался в груди Ромашова радостной дрожью.
— Милый Ромочка! Милый, добрый, трусливый, милый Ромочка. Я ведь вам сказала, что этот день наш.
Не думайте ни о чем, Ромочка.
Знаете, отчего я сегодня такая смелая?
Нет? Не знаете?
Я в вас влюблена сегодня.
Нет, нет, вы не воображайте, это завтра же пройдет…
Ромашов протянул к ней руки, ища ее тела.
— Александра Петровна… Шурочка… Саша! — произнес он умоляюще.
— Не называйте меня Шурочкой, я но хочу этого.
Все другое, только не это… Кстати, — вдруг точно вспомнила она, — какое у вас славное имя — Георгий.
Гораздо лучше, чем Юрий… Гео-ргий! — протянула она медленно, как будто вслушиваясь в звуки этого слова.
— Это гордо.
— О милая! — сказал Ромашов страстно.
— Подождите… Ну, слушайте же. Это самое важное.
Я вас сегодня видела во сне. Это было удивительно прекрасно.
Мне снилось, будто мы с вами танцуем вальс в какой-то необыкновенной комнате.
О, я бы сейчас же узнала эту комнату до самых мелочей.
Много было ковров, но горел один только красный фонарь, новое пианино блестело, два окна с красными занавесками, — все было красное.
Где-то играла музыка, ее не было видно, и мы с вами танцевали… Нет, нет, только во сне может быть такая сладкая, такая чувственная близость.
Мы кружились быстро-быстро, но не касались ногами пола, а точно плавали в воздухе я кружились, кружились, кружились. Ах, это продолжалось так долго и было так невыразимо чудно-приятно… Слушайте, Ромочка, вы летаете во сне?
Ромашов не сразу ответил.
Он точно вступил в странную, обольстительную, одновременно живую и волшебную сказку.
Да сказкой и были теплота и тьма этой весенней ночи, и внимательные, притихшие деревья кругом, и странная, милая женщина в белом платье, сидевшая рядом, так близко от него.
И, чтобы очнуться от этого обаяния, он должен был сделать над собой усилие.
— Конечно, летаю, — ответил он. — Но только с каждым годом все ниже и ниже.
Прежде, в детстве, я летал под потолком. Ужасно смешно было глядеть на людей сверху: как будто они ходят вверх ногами.
Они меня старались достать половой щеткой, но не могли.
А я все летаю и все смеюсь.
Теперь уж этого нет, теперь я только прыгаю, — сказал Ромашов со вздохом.
— Оттолкнусь ногами и лечу над землей. Так, шагов двадцать — и низко, не выше аршина.
Шурочка совсем опустилась на землю, оперлась о нее локтем и положила на ладонь голову.
Помолчав немного, она продолжала задумчиво:
— И вот, после этого сна, утром мне захотелось вас видеть. Ужасно, ужасно захотелось.
Если бы вы не пришли, я не знаю, что бы я сделала.