Генерал еще хмурился, но уже бросил им:
«Хорошо, ребята!» — это в первый раз за все время смотра.
Приемами против атак кавалерии Стельковский окончательно завоевал корпусного командира.
Сам генерал указывал ему противника внезапными, быстрыми фразами:
«Кавалерия справа, восемьсот шагов», и Стельковский, не теряясь ни на секунду, сейчас же точно и спокойно останавливал роту, поворачивал ее лицом к воображаемому противнику, скачущему карьером, смыкал, экономя время, взводы — головной с колена, второй стоя, — назначал прицел, давал два или три воображаемых залпа и затем командовал:
«На руку!» —
«Отлично, братцы! Спасибо, молодцы!» — хвалил генерал.
После опроса рота опять выстроилась развернутым строем. Но генерал медлил ее отпускать.
Тихонько проезжая вдоль фронта, он пытливо, с особенным интересом, вглядывался в солдатские лица, и тонкая, довольная улыбка светилась сквозь очки в его умных глазах под тяжелыми, опухшими веками.
Вдруг он остановил коня и обернулся назад, к начальнику своего штаба:
— Нет, вы поглядите-ка, полковник, каковы у них морды!
Пирогами вы их, что ли, кормите, капитан?
Послушай, эй ты, толсторожий, — указал он движением подбородка на одного солдата, — тебя Коваль звать?
— Тошно так, ваше превосходительство, Михаила Борийчук! — весело, с довольной детской улыбкой крикнул солдат.
— Ишь ты, а я думал, Коваль.
Ну, значит, ошибся, — пошутил генерал. — Ничего не поделаешь. Не удалось… — прибавил он веселую, циничную фразу.
Лицо солдата совсем расплылось в глупой и радостной улыбке.
— Никак нет, ваше превосходительство! — крикнул он еще громче.
— Так что у себя в деревне займался кузнечным мастерством. Ковалем был.
— А, вот видишь! — генерал дружелюбно кивнул головой. Он гордился своим знанием солдата.
— Что, капитан, он у вас хороший солдат?
— Очень хороший.
У меня все они хороши, — ответил Стельковский своим обычным, самоуверенным тоном.
Брови генерала сердито дрогнули, но губы улыбнулись, и от этого все его лицо стало добрым и старчески-милым.
— Ну, это вы, капитан, кажется, того… Есть же штрафованные?
— Ни одного, ваше превосходительство. Пятый год ни одного.
Генерал грузно нагнулся на седле и протянул Стельковскому свою пухлую руку в белой незастегнутой перчатке.
— Спасибо вам великое, родной мой, — сказал он дрожащим голосом, и его глаза вдруг заблестели слезами.
Он, как и многие чудаковатые боевые генералы, любил иногда поплакать.
— Спасибо, утешили старика.
Спасибо, богатыри! — энергично крикнул он роте.
Благодаря хорошему впечатлению, оставленному Стельковским, смотр и шестой роты прошел сравнительно благополучно. Генерал не хвалил, но и не бранился.
Однако и шестая рота осрамилась, когда солдаты стали колоть соломенные чучела, вшитые в деревянные рамы.
— Не так, не так, не так, не так! — горячился корпусный командир, дергаясь на седле.
— Совсем не так! Братцы, слушай меня. Коли от сердца, в самую середку, штык до трубки. Рассердись! Ты не хлебы в печку сажаешь, а врага колешь…
Прочие роты проваливались одна за другой.
Корпусный командир даже перестал волноваться и делать свои характерные, хлесткие замечания и сидел на лошади молчаливый, сгорбленный, со скучающим лицом. Пятнадцатую и шестнадцатую роты он и совсем не стал смотреть, а только сказал с отвращением, устало махнув рукою:
— Ну, это… недоноски какие-то.
Оставался церемониальный марш.
Весь полк свели в тесную, сомкнутую колонну, пополуротно.
Опять выскочили вперед желонеры и вытянулись против правого фланга, обозначая линию движения.
Становилось невыносимо жарко. Люди изнемогали от духоты и от тяжелых испарений собственных тел, скученных в малом пространстве, от запаха сапог, махорки, грязной человеческой кожи и переваренного желудком черного хлеба.
Но перед церемониальным маршем все ободрились.
Офицеры почти упрашивали солдат:
«Братцы, вы уж постарайтесь пройти молодцами перед корпусным. Не осрамите».
И в этом обращении начальников с подчиненными проскальзывало теперь что-то заискивающее, неуверенное и виноватое.
Как будто гнев такой недосягаемо высокой особы, как корпусный командир, вдруг придавил общей тяжестью офицера и солдата, обезличил и уравнял их и сделал в одинаковой степени испуганными, растерянными и жалкими.
— Полк, смиррна-а… Музыканты, на лннию-у! — донеслась издали команда Шульговича.
И все полторы тысячи человек на секунду зашевелились с глухим, торопливым ропотом и вдруг неподвижно затихли, нервно и сторожко вытянувшись.
Шульговича не было видно. Опять докатился его зычный, разливающийся голос: