— Полк, на плечо-о-о!..
Четверо батальонных командиров, повернувшись на лошадях к своим частям, скомандовали вразброд:
— Батальон, на пле… — и напряженно впились глазами в полкового командира.
Где-то далеко впереди полка сверкнула в воздухе и опустилась вниз шашка.
Это был сигнал для общей команды, и четверо батальонных командиров разом вскрикнули:
— …чо! Полк с глухим дребезгом нестройно вскинул ружья.
Где-то залязгали штыки.
Тогда Шульгович, преувеличенно растягивая слова, торжественно, сурово, радостно и громко, во всю мочь своих огромных легких, скомандовал:
— К це-ре-мо-ни-аль-но-му маршу-у!..
Теперь уже все шестнадцать ротных командиров невпопад и фальшиво, разными голосами запели:
— К церемониальному маршу!
И где-то, в хвосте колонны, один отставший ротный крикнул, уже после других, заплетающимся и стыдливым голосом, не договаривая команды:
— К цериальному… — и тотчас же робко оборвался.
— Попо-лу-ротна-а! — раскатился Шульгович.
— Пополуротно! — тотчас же подхватили ротные.
— На двух-взво-одную дистанцию! — заливался Шульгович.
— На двухвзводную дистанцию!..
— Ра-внение на-права-а!
— Равнение направо! — повторило многоголосое пестрое эхо.
Шульгович выждал две-три секунды и отрывисто бросил:
— Первая полурота — шагом!
Глухо доносясь сквозь плотные ряды, низко стелясь по самой земле, раздалась впереди густая команда Осадчего:
— Пер-рвая полурота. Равнение направо. Шагом… арш!
Дружно загрохотали впереди полковые барабанщики.
Видно было сзади, как от наклонного леса штыков отделилась правильная длинная линия и равномерно закачалась в воздухе.
— Вторая полурота, прямо! — услыхал Ромашов высокий бабий голос Арчаковского.
И другая линия штыков, уходя, заколебалась.
Звук барабанов становился все тупее и тише, точно он опускался вниз, пуд землю, и вдруг на него налетела, смяв и повалив его, веселая, сияющая, резко красивая волна оркестра.
Это подхватила темп полковая музыка, и весь полк сразу ожил и подтянулся: головы поднялись выше, выпрямились стройнее тела, прояснились серые, усталые лица.
Одна за другой отходили полуроты, и с каждым разом все ярче, возбужденней и радостней становились звуки полкового марша.
Вот отхлынула последняя полурота первого батальона.
Подполковник Лех двинулся вперед на костлявой вороной лошади, в сопровождении Олизара.
У обоих шашки «подвысь» с кистью руки на уровне лица.
Слышна спокойная и, как всегда, небрежная команда Стельковского.
Высоко над штыками плавно заходило древко знамени.
Капитан Слива вышел вперед — сгорбленный, обрюзгший, оглядывая строй водянистыми выпуклыми глазами, длиннорукий, похожий на большую старую скучную обезьяну.
— П-первая полурота… п-прямо!
Легким и лихим шагом выходит Ромашов перед серединой своей полуроты.
Что-то блаженное, красивое и гордое растет в его душе. Быстро скользит он глазами по лицам первой шеренги.
«Старый рубака обвел своих ветеранов соколиным взором», — мелькает у него в голове пышная фраза в то время, когда он сам тянет лихо нараспев:
— Втор-ая полуро-ота-а…
«Раз, два!» — считает Ромашов мысленно и держит такт одними носками сапог.
«Нужно под левую ногу. Левой, правой».
И с счастливым лицом, забросив назад голову, он выкрикивает высоким, звенящим на все поле тенором:
— Пряма!
И, уже повернувшись, точно на пружине, на одной ноге, он, не оборачиваясь назад, добавляет певуче и двумя тонами ниже:
— Ра-авне-ние направа-а!
Красота момента опьяняет его.
На секунду ему кажется, что это музыка обдает его волнами такого жгучего, ослепительного света и что медные, ликующие крики падают сверху, с неба, из солнца.
Как и давеча, при встрече, — сладкий, дрожащий холод бежит по его телу и делает кожу жесткой и приподымает и шевелит волосы на голове.