Дружно, в такт музыке, закричала пятая рота, отвечая на похвалу генерала.
Освобожденные от живой преграды из человеческих тел, точно радуясь свободе, громче и веселее побежали навстречу Ромашову яркие звуки марша.
Теперь подпоручик совсем отчетливо видит впереди и справа от себя грузную фигуру генерала на серой лошади, неподвижную свиту сзади него, а еще дальше разноцветную группу дамских платьев, которые в ослепительном полуденном свете кажутся какими-то сказочными, горящими цветами.
А слева блестят золотые поющие трубы оркестра, и Ромашов чувствует, что между генералом и музыкой протянулась невидимая волшебная нить, которую и радостно и жутко перейти.
Но первая полурота уже вступила в эту черту.
— Хорошо, ребята! — слышится довольный голос корпусного командира.
— А-а-а-а! — подхватывают солдаты высокими, счастливыми голосами.
Еще громче вырываются вперед звуки музыки.
«О милый! — с умилением думает Ромашов о генерале.
— Умница!»
Теперь Ромашов один. Плавно-и упруго, едва касаясь ногами земли, приближается он к заветной черте.
Голова его дерзко закинута назад и с гордым вызовом обращена влево.
Во всем теле у него такое ощущение легкости и свободы, точно он получил неожиданную способность летать.
И, сознавая себя предметом общего восхищения, прекрасным центром всего мира, он говорит сам себе в каком-то радужном, восторженном сне:
«Посмотрите, посмотрите, — это идет Ромашов».
«Глаза дам сверкали восторгом».
Раз, два, левой!.. «Впереди полуроты грациозной походкой шел красивый молодой подпоручик». Левой, правой!..
«Полковник Шульгович, ваш Ромашов одна прелесть, — сказал корпусный командир, — я бы хотел иметь его своим адъютантом».
Левой…
Еще секунда, еще мгновение — и Ромашов пересекает очарованную нить.
Музыка звучит безумным, героическим, огненным торжеством.
«Сейчас похвалит», — думает Ромашов, и душа его полна праздничным сиянием. Слышен голос корпусного командира, вот голос Шульговича, еще чьи-то голоса…
«Конечно, генерал похвалил, но отчего же солдаты не отвечали? Кто-то кричит сзади, из рядов… Что случилось?»
Ромашов обернулся назад и побледнел.
Вся его полурота вместо двух прямых стройных линий представляла из себя безобразную, изломанную по всем направлениям, стеснившуюся, как овечье стадо, толпу.
Это случилось оттого, что подпоручик, упоенный своим восторгом и своими пылкими мечтами, сам не заметил того, как шаг за шагом передвигался от середины вправо, наседая в то же время на полуроту, и, наконец, очутился на ее правом фланге, смяв и расстроив общее движение.
Все это Ромашов увидел и понял в одно короткое, как мысль, мгновение, так же как увидел и рядового Хлебникова, который ковылял один, шагах в двадцати за строем, как раз на глазах генерала.
Он упал на ходу и теперь, весь в пыли, догонял свою полуроту, низко согнувшись под тяжестью амуниции, точно бежа на четвереньках, держа в одной руке ружье за середину, а другой рукой беспомощно вытирая нос.
Ромашову вдруг показалось, что сияющий майский день сразу потемнел, что на его плечи легла мертвая, чужая тяжесть, похожая на песчаную гору, и что музыка заиграла скучно и глухо.
И сам он почувствовал себя маленьким, слабым, некрасивым, с вялыми движениями, с грузными, неловкими, заплетающимися ногами.
К нему уже летел карьером полковой адъютант.
Лицо Федоровского было красно и перекошено злостью, нижняя челюсть прыгала.
Он задыхался от гнева и от быстрой скачки.
Еще издали он начал яростно кричать, захлебываясь и давясь словами:
— Подпоручик… Ромашов… Командир полка объявляет вам… строжайший выговор… На семь дней… на гауптвахту… в штаб дивизии… Безобразие, скандал… Весь полк о…… и!..
Мальчишка!
Ромашов не отвечал ему, даже не повернул к нему головы.
Что ж, конечно, он имеет право браниться!
Вот и солдаты слышали, как адъютант кричал на него. «Ну, что ж, и пускай слышали, так мне и надо, и пускай, — с острой ненавистью к самому себе подумал Ромашов.
— Все теперь пропало для меня.
Я застрелюсь.
Я опозорен навеки.
Все, все пропало для меня.
Я смешной, я маленький, у меня бледное, некрасивое лицо, какое-то нелепое лицо, противнее всех лиц на свете. Все пропало!
Солдаты идут сзади меня, смотрят мне в спину, и смеются, и подталкивают друг друга локтями.
А может быть, жалеют меня?
Нет, я непременно, непременно застрелюсь!»
Полуроты, отходя довольно далеко от корпусного командира, одна за другой заворачивали левым плечом и возвращались на прежнее место, откуда они начали движение.
Тут их перестраивали в развернутый ротный строй. Пока подходили задние части, людям позволили стоять вольно, а офицеры сошли с своих мест, чтобы размяться и покурить из рукава.
Один Ромашов оставался в середине фронта, на правом фланге своей полуроты.