Концом обнаженной шашки он сосредоточенно ковырял землю у своих ног и хотя не подымал опущенной головы, но чувствовал, что со всех сторон на него устремлены любопытные, насмешливые и презрительные взгляды.
Капитан Слива прошел мимо Ромашова и, не останавливаясь, не глядя на него, точно разговаривая сам с собою, проворчал хрипло, со сдержанной злобой, сквозь сжатые зубы:
— С-сегодня же из-звольте подать рапорт о п-переводе в другую роту.
Потом подошел Веткин.
В его светлых, добрых глазах и в углах опустившихся губ Ромашов прочел то брезгливое и жалостное выражение, с каким люди смотрят на раздавленную поездом собаку.
И в то же время сам Ромашов с отвращением почувствовал у себя на лице какую-то бессмысленную, тусклую улыбку.
— Пойдем покурим, Юрий Алексеевич, — сказал Веткин. И, чмокнув языком и качнув головой, он прибавил с досадой:
— Эх, голубчик!..
У Ромашова затрясся подбородок, а в гортани стало горько и тесно.
Едва удерживаясь от рыданий, он ответил обрывающимся, задушенным голосом обиженного ребенка:
— Нет уж… что уж тут… я не хочу…
Веткин отошел в сторону.
«Вот возьму сейчас подойду и ударю Сливу по щеке, — мелькнула у Ромашова ни с того ни с сего отчаянная мысль.
— Или подойду к корпусному и скажу: „Стыдно тебе, старому человеку, играть в солдатики и мучить людей.
Отпусти их отдохнуть.
Из-за тебя две недели били солдат“».
Но вдруг ему вспомнились его недавние горделивые мечты о стройном красавце подпоручике, о дамском восторге, об удовольствии в глазах боевого генерала, — и ему стало так стыдно, что он мгновенно покраснел не только лицом, но даже грудью и спиной.
«Ты смешной, презренный, гадкий человек! — крикнул он самому себе мысленно.
— Знайте же все, что я сегодня застрелюсь!»
Смотр кончался.
Роты еще несколько раз продефилировали перед корпусным командиром: сначала поротно шагом, потом бегом, затем сомкнутой колонной с ружьями наперевес.
Генерал как будто смягчился немного и несколько раз похвалил солдат.
Было уже около четырех часов. Наконец полк остановили и приказали людям стоять вольно.
Штаб-горнист затрубил «вызов начальников».
— Господа офицеры, к корпусному командиру! — пронеслось по рядам.
Офицеры вышли из строя и сплошным кольцом окружили корпусного командира. Он сидел на лошади, сгорбившись, опустившись, по-видимому сильно утомленный, но его умные, прищуренные, опухшие глаза живо и насмешливо глядели сквозь золотые очки.
— Буду краток, — заговорил он отрывисто и веско.
— Полк никуда не годен. Солдат не браню, обвиняю начальников.
Кучер плох — лошади не везут.
Не вижу в вас сердца, разумного понимания заботы о людях.
Помните твердо:
«Блажен, иже душу свою положит за други своя».
А у вас одна мысль — лишь бы угодить на смотру начальству.
Людей завертели, как извозчичьих лошадей.
Офицеры имеют запущенный и дикий вид, какие-то дьячки в мундирах.
Впрочем, об этом прочтете в моем приказе.
Один прапорщик, кажется, шестой или седьмой роты, потерял равнение и сделал из роты кашу.
Стыдно!
Не требую шагистики в три темпа, но глазомер и спокойствие прежде всего.
«Обо мне!» — с ужасом подумал Ромашов, и ему показалось, что все стоящие здесь одновременно обернулись на него.
Но никто не пошевелился. Все стояли молчаливые, понурые и неподвижные, не сводя глаз с лица генерала.
— Командиру пятой роты мое горячее спасибо! — продолжал корпусный командир.
— Где вы, капитан?
А, вот! — генерал несколько театрально, двумя руками поднял над головой фуражку, обнажил лысый мощный череп, сходящийся шишкой над лбом, и низко поклонился Стельковскому.
— Еще раз благодарю вас и с удовольствием жму вашу руку.
Если приведет бог драться моему корпусу под моим начальством, — глаза генерала заморгали и засветились слезами, — то помните, капитан, первое опасное дело поручу вам.
А теперь, господа, мое почтение-с.
Вы свободны, рад буду видеть вас в другой раз, но в другом порядке.
Позвольте-ка дорогу коню.
— Ваше превосходительство, — выступил вперед Шульгович, — осмелюсь предложить от имени общества господ офицеров отобедать в нашем собрании.