Не стану вам их показывать… мне омерзительно это. И вот в этих письмах говорится… — Николаев замялся на секунду.
— Ну, да черт!.. говорится о том, что вы — любовник Александры Петровны и что… ух, какая подлость!.. Ну, и так далее… что у вас ежедневно происходят какие-то тайные свидания и будто бы весь полк об этом знает.
Мерзость!
Он злобно заскрипел зубами и сплюнул.
— Я знаю, кто писал, — тихо сказал Ромашов, отворачиваясь в сторону.
— Знаете?
Николаев остановился и грубо схватил Ромашова за рукав.
Видно было, что внезапный порыв гнева сразу разбил его искусственную сдержанность.
Его воловьи глаза расширились, лицо налилось кровью, в углах задрожавших губ выступила густая слюна. Он яростно закричал, весь наклоняясь вперед и приближая свое лицо в упор к лицу Ромашова:
— Так как же вы смеете молчать, если знаете!
В вашем положении долг каждого мало-мальски порядочного человека — заткнуть рот всякой сволочи.
Слышите вы… армейский донжуан! Если вы честный человек, а не какая-нибудь…
Ромашов, бледнея, посмотрел с ненавистью в глаза Николаеву.
Ноги и руки у него вдруг страшно отяжелели, голова сделалась легкой и точно пустой, а сердце упало куда-то глубоко вниз и билось там огромными, болезненными толчками, сотрясая все тело.
— Я попрошу вас не кричать на меня, — глухо и протяжно произнес Ромашов.
— Говорите приличнее, я не позволю вам кричать.
— Я вовсе на вас и не кричу, — все еще грубо, но понижая тон, возразил Николаев.
— Я вас только убеждаю, хотя имею право требовать.
Наши прежние отношения дают мне это право.
Если вы хоть сколько-нибудь дорожите чистым, незапятнанным именем Александры Петровны, то вы должны прекратить эту травлю.
— Хорошо, я сделаю все, что могу, — сухо ответил Ромашов.
Он повернулся и пошел вперед, посередине тропинки.
Николаев тотчас же догнал его.
— И потом… только вы, пожалуйста, не сердитесь… — заговорил Николаев смягченно, с оттенком замешательства.
— Уж раз мы начали говорить, то лучше говорить все до конца… Не правда ли?
— Да? — полувопросительно произнес Ромашов.
— Вы сами видели, с каким чувством симпатии мы к вам относились, то есть я и Александра Петровна.
И если я теперь вынужден… Ах, да вы сами знаете, что в этом паршивом городишке нет ничего страшнее сплетни!
— Хорошо, — грустно ответил Ромашов.
— Я перестану у вас бывать.
Ведь вы об этом хотели просить меня?
Ну, хорошо. Впрочем, я и сам решил прекратить мои посещения.
Несколько дней тому назад я зашел всего на пять минут, возвратить Александре Петровне ее книги, и, смею уверить вас, это в последний раз.
— Да… так вот… — сказал неопределенно Николаев и смущенно замолчал.
Офицеры в эту минуту свернули с тропинки на шоссе.
До города оставалось еще шагов триста, и так как говорить было больше не о чем, то оба шли рядом, молча и не глядя друг на друга.
Ни один не решался — ни остановиться, ни повернуть назад. Положение становилось с каждой минутой все более фальшивым и натянутым.
Наконец около первых домов города им попался навстречу извозчик. Николаев окликнул его.
— Да… так вот… — опять нелепо промолвил он, обращаясь к Ромашову.
— Итак, до свидания, Юрий Алексеевич.
Они не подали друг другу рук, а только притронулись к козырькам.
Но когда Ромашов глядел на удаляющийся в пыли белый крепкий затылок Николаева, он вдруг почувствовал себя таким оставленным всем миром и таким внезапно одиноким, как будто от его жизни только что отрезали что-то самое большое, самое главное.
Он медленно пошел домой.
Гайнан встретил его на дворе, еще издали дружелюбно и весело скаля зубы.
Снимая с подпоручика пальто, он все время улыбался от удовольствия и, по своему обыкновению, приплясывал на месте.
— Твоя не обедал? — спрашивал он с участливой фамильярностью.
— Небось голодный?
Сейчас побежу в собранию, принесу тебе обед.
— Убирайся к черту! — визгливо закричал на него Ромашов. — Убирайся, убирайся и не смей заходить ко мне в комнату.
И кто бы ни спрашивал — меня нет дома. Хоть бы сам государь император пришел.