Послушай, Хлебников, я теперь тебе не начальник, я сам — несчастный, одинокий, убитый человек.
Тебе тяжело? Больно? Поговори же со мной откровенно.
Может быть, ты хотел убить себя? — спрашивал Ромашов бессвязным шепотом.
Что-то щелкнуло и забурчало в горле у Хлебникова, но он продолжал молчать.
В то же время Ромашов заметил, что солдат дрожит частой, мелкой дрожью: дрожала его голова, дрожали с тихим стуком челюсти. На секунду офицеру сделалось страшно.
Эта бессонная лихорадочная ночь, чувство одиночества, ровный, матовый, неживой свет луны, чернеющая глубина выемки под ногами, и рядом с ним молчаливый, обезумевший от побоев солдат — все, все представилось ему каким-то нелепым, мучительным сновидением, вроде тех снов, которые, должно быть, будут сниться людям в самые последние дни мира.
Но вдруг прилив теплого, самозабвенного, бесконечного сострадания охватил его душу. И, чувствуя свое личное горе маленьким и пустячным, чувствуя себя взрослым и умным в сравнении с этим забитым, затравленным человеком, он нежно и крепко обнял Хлебникова за шею, притянул к себе и заговорил горячо, со страстной убедительностью:
— Хлебников, тебе плохо? И мне нехорошо, голубчик, мне тоже нехорошо, поверь мне.
Я ничего не понимаю из того, что делается на свете.
Все — какая-то дикая, бессмысленная, жестокая чепуха!
Но надо терпеть, мой милый, надо терпеть… Это надо.
Низко склоненная голова Хлебникова вдруг упала на колени Ромашову. И солдат, цепко обвив руками ноги офицера, прижавшись к ним лицом, затрясся всем телом, задыхаясь и корчась от подавляемых рыданий.
— Не могу больше… — лепетал Хлебников бессвязно, — не могу я, барин, больше… Ох, господи… Бьют, смеются… взводный денег просит, отделенный кричит… Где взять?
Живот у меня надорванный… еще мальчонком надорвал… Кила у меня, барин… Ох, господи, господи!
Ромашов близко нагнулся над головой, которая исступленно моталась у него на коленях.
Он услышал запах грязного, нездорового тела и немытых волос и прокислый запах шинели, которой покрывались во время сна.
Бесконечная скорбь, ужас, непонимание и глубокая, виноватая жалость переполнили сердце офицера и до боли сжали и стеснили его.
И, тихо склоняясь к стриженой, колючей, грязной голове, он прошептал чуть слышно:
— Брат мой!
Хлебников схватил руку офицера, и Ромашов почувствовал на ней вместе с теплыми каплями слез холодное и липкое прикосновение чужих губ. Но он не отнимал своей руки и говорил простые, трогательные, успокоительные слова, какие говорит взрослый обиженному ребенку.
Потом он сам отвел Хлебникова в лагерь. Пришлось вызывать дежурного по роте унтер-офицера Шаповаленко.
Тот вышел в одном нижнем белье, зевая, щурясь и почесывая себе то спину, то живот.
Ромашов приказал ему сейчас же сменить Хлебникова с дневальства.
Шаповаленко пробовал было возражать: — Так что, ваше благородие, им еще не подошла смена!..
— Не разговаривать! — крикнул на него Ромашов.
— Скажешь завтра ротному командиру, что я так приказал… Так ты придешь завтра ко мне? — спросил он Хлебникова, и тот молча ответил ему робким, благодарным взглядом.
Медленно шел Ромашов вдоль лагеря, возвращаясь домой.
Шепот в одной из палаток заставил его остановиться и прислушаться.
Кто-то полузадушенным тягучим голосом рассказывал сказку: — Во-от посылает той самый черт до того солдата самого свово главного вовшебника.
Вот приходит той вовшебник и говорит:
«Солдат, а солдат, я тебя зъем!»
А солдат ему отвечает и говорит: «Ни, ты меня не можешь зъесть, так что я и сам вовшебник!»
Ромашов опять подошел к выемке.
Чувство нелепости, сумбурности, непонятности жизни угнетало его.
Остановившись на откосе, он поднял глаза вверх, к небу.
Там по-прежнему был холодный простор и бесконечный ужас. И почти неожиданно для самого себя, подняв кулаки над головою и потрясая ими, Ромашов закричал бешено: — Ты! Старый обманщик! Если ты что-нибудь можешь и смеешь, то… ну вот: сделай так, чтобы я сейчас сломал себе ногу.
Он стремглав, закрывши глаза, бросился вниз с крутого откоса, двумя скачками перепрыгнул рельсы и, не останавливаясь, одним духом взобрался наверх.
Ноздри у него раздулись, грудь порывисто дышала. Но в душе у него вдруг вспыхнула гордая, дерзкая и злая отвага.
XVI
В ротной школе занимались «словесностью».
В тесной комнате, на скамейках, составленных четырехугольником, сидели лицами внутрь солдаты третьего взвода.
В середине этого четырехугольника ходил взад и вперед ефрейтор Сероштан.
Рядом, в таком же четырехугольнике, так же ходил взад и вперед другой унтер-офицер полуроты — Шаповаленко.
— Бондаренко! — выкрикнул зычным голосом Сероштан.
Бондаренко, ударившись обеими ногами об пол, вскочил прямо и быстро, как деревянная кукла с заводом.
— Если ты, примерно, Бондаренко, стоишь у строю с ружом, а к тебе подходит начальство и спрашивает:
«Что у тебя в руках, Бондаренко?»
Что ты должен отвечать?
— Ружо, дяденька? — догадывается Бондаренко.
— Брешешь.