Разве же это ружо?
Ты бы еще сказал по-деревенски: рушница. То дома было ружо, а на службе зовется просто: малокалиберная скорострельная пехотная винтовка системы Бердана, номер второй, со скользящим затвором.
Повтори, сукин сын!
Бондаренко скороговоркой повторяет слова, которые он знал, конечно, и раньше.
— Садись! — командует милостиво Сероштан.
— А для чего она тебе дана?
На этот вопрос ответит мне… — Он обводит строгими глазами подчиненных поочередно: — Шевчук!
Шевчук встает с угрюмым видом и отвечает глухим басом, медленно и в нос и так отрывая фразы, точно он ставит после них точки:
— Бона мини дана для того. Щоб я в мирное время робил с ею ружейные приемы.
А в военное время. Защищал престол и отечество от врагов.
— Он помолчал, шмыгнул носом и мрачно добавил: — Как унутренних, так и унешних.
— Так.
Ты хорошо знаешь, Шевчук, только мямлишь. Солдат должен иметь в себе веселость, как орел.
Садись.
Теперь скажи, Овечкин: кого мы называем врагами унешними?
Разбитной орловец Овечкин, в голосе которого слышится слащавая скороговорка бывшего мелочного приказчика, отвечает быстро и щеголевато, захлебываясь от удовольствия:
— Внешними врагами мы называем все те самые государствия, с которыми нам приходится вести войну. Францюзы, немцы, атальянцы, турки, ивропейцы, инди…
— Годи, — обрывает его Сероштан, — этого уже в уставе не значится.
Садись, Овечкин.
А теперь скажет мне… Архипов!
Кого мы называем врагами у-ну-трен-ни-ми?
Последние два слова он произносит особенно громко и веско, точно подчеркивая их, и бросает многозначительный взгляд в сторону вольноопределяющегося Маркусона.
Неуклюжий рябой Архипов упорно молчит, глядя в окно ротной школы.
Дельный, умный и ловкий парень вне службы, он держит себя на занятиях совершенным идиотом.
Очевидно, это происходит оттого, что его здоровый ум, привыкший наблюдать и обдумывать простые и ясные явления деревенского обихода, никак не может уловить связи между преподаваемой ему «словесностью» и действительной жизнью.
Поэтому он не понимает и не может заучить самых простых вещей, к великому удивлению и негодованию своего взводного начальника.
— Н-ну!
Долго я тебя буду ждать, пока ты соберешься? — начинает сердиться Сероштан.
— Нутренними врагами… врагами…
— Не знаешь? — грозно воскликнул Сероштан и двинулся было на Архипова, но, покосившись на офицера, только затряс головой и сделал Архипову страшные глаза.
— Ну, слухай.
Унутренними врагами мы называем усех сопротивляющихся закону. Например, кого?..
— Он встречает искательные глаза Овечкина.
— Скажи хоть ты, Овечкин.
Овечкин вскакивает и радостно кричит:
— Так что бунтовщики, стюденты, конокрады, жиды и поляки!
Рядом занимается со своим взводом Шаповаленко.
Расхаживая между скамейками, он певучим тонким голосом задает вопросы по солдатской памятке, которую держит в руках.
— Солтыс, что такое часовой?
Солтыс, литвин, давясь и тараща глаза от старания, выкрикивает:
— Часовой есть лицо неприкосновенное.
— Ну да, так, а еще?
— Часовой есть солдат, поставленный на какой-либо пост с оружием в руках.
— Правильно.
Вижу, Солтыс, что ты уже начинаешь стараться.
А для чего ты поставлен на пост, Пахоруков?
— Чтобы не спал, не дремал, не курил и ни от кого не принимал никаких вещей и подарков.
— А честь?
— И чтобы отдавал установленную честь господам проезжающим офицерам.
— Так.