Садись.
Шаповаленко давно уже заметил ироническую улыбку вольноопределяющегося Фокина и потому выкрикивает с особенной строгостью:
— Вольный определяющий!
Кто же так встает?
Если начальство спрашивает, то вставать надо швидко, как пружина.
Что есть знамя?
Вольноопределяющийся Фокин, с университетским значком на груди, стоит перед унтер-офицером в почтительной позе. Но его молодые серые глаза искрятся веселой насмешкой.
— Знамя есть священная воинская хоругвь, под которой…
— Брешете! — сердито обрывает его Шаповаленко и ударяет памяткой по ладони.
— Нет, я говорю верно, — упрямо, но спокойно говорит Фокин.
— Что-о?!
Если начальство говорит нет, значит, нет!
— Посмотрите сами в уставе.
— Як я унтер-офицер, то я и устав знаю лучше вашего.
Скаж-жите!
Всякий вольный определяющий задается на макароны. А может, я сам захочу податься в юнкерское училище на обучение?
Почему вы знаете?
Что это такое за хоругь? хе-руг-ва!
А отнюдь не хоругь.
Свяченая воинская херугва, вроде как образ.
— Шаповаленко, не спорь, — вмешивается Ромашов.
— Продолжай занятия.
— Слушаю, ваше благородие! — вытягивается Шаповаленко.
— Только дозвольте вашему благородию доложить — все этот вольный определяющий умствуют.
— Ладно, ладно, дальше!
— Слушаю, вашбродь… Хлебников!
Кто у нас командир корпуса?
Хлебников растерянными глазами глядит на унтер-офицера.
Из его раскрытого рта вырывается, точно у осипшей вороны, одинокий шипящий звук.
— Раскачивайся! — злобно кричит на него унтер-офицер.
— Его…
— Ну, — его… Ну, что ж будет дальше?
Ромашов, который в эту минуту отвернулся в сторону, слышит, как Шаповаленко прибавляет пониженным тоном, хрипло:
— Вот погоди, я тебе после учения разглажу морду-то!
И так как Ромашов в эту секунду повертывается к нему, он произносит громко и равнодушно:
— Его высокопревосходительство… Ну, что ж ты, Хлебников, дальше!..
— Его… инфантерии… лентинант, — испуганно и отрывисто бормочет Хлебников.
— А-а-а! — хрипит, стиснув зубы, Шаповаленко.
— Ну, что я с тобой, Хлебников, буду делать?
Бьюсь, бьюсь я с тобой, а ты совсем как верблюд, только рогов у тебя нема.
Никакого старания.
Стой так до конца словесности столбом. А после обеда явишься ко мне, буду отдельно с тобой заниматься.
Греченко!
Кто у нас командир корпуса?
«Так сегодня, так будет завтра и послезавтра. Все одно и то же до самого конца моей жизни, — думал Ромашов, ходя от взвода к взводу.
— Бросить все, уйти?..
Тоска!..»
После словесности люди занимались на дворе приготовительными к стрельбе упражнениями.
В то время как в одной части люди целились в зеркало, а в другой стреляли дробинками в мишень, — в третьей наводили винтовки в цель на приборе Ливчака.
Во втором взводе подпрапорщик Лбов заливался на весь плац веселым звонким тенорком: