Ромашов уложил товарища в постель и сам накрыл его сверху одеялом и шинелью.
Назанский так сильно дрожал, что у него стучали зубы.
Ежась в комок и зарываясь головой в подушку, он говорил жалким, беспомощным, детским голосом:
— О, как я боюсь своей комнаты… Какие сны, какие сны!
— Хотите, я останусь ночевать? — продолжал Ромашов.
— Нет, нет, не надо.
Пошлите, пожалуйста, за бромом… и… немного водки.
Я без денег…
Ромашов просидел у него до одиннадцати часов.
Понемногу Назанского перестало трясти.
Он вдруг открыл большие, блестящие, лихорадочные глаза и сказал решительно, отрывисто:
— Теперь уходите. Прощайте.
— Прощайте, — сказал печально Ромашов.
Ему хотелось сказать:
«Прощайте, учитель», но он застыдился фразы и только прибавил с натянутой шуткой:
— Почему — прощайте?
Почему не до свидания?
Назанский засмеялся жутким, бессмысленным, неожиданным смехом.
— А почему не до свидания? — крикнул он диким голосом сумасшедшего.
И Ромашов почувствовал на всем своем теле дрожащие волны ужаса.
XXII
Подходя к своему дому, Ромашов с удивлением увидел, что в маленьком окне его комнаты, среди теплого мрака летней ночи, брезжит чуть заметный свет.
«Что это значит? — подумал он тревожно и невольно ускорил шаги.
— Может быть, это вернулись мои секунданты с условиями дуэли?»
В сенях он натолкнулся на Гайнана, не заметил его, испугался, вздрогнул и воскликнул сердито:
— Что за черт!
Это ты, Гайнан? Кто тут?
Несмотря на темноту, он почувствовал, что Гайнан, по своей привычке, заплясал на одном месте.
— Там тебе барина пришла.
Сидит.
Ромашов отворил дверь.
В лампе давно уже вышел весь керосин, и теперь она, потрескивая, догорала последними чадными вспышками.
На кровати сидела неподвижная женская фигура, неясно выделяясь в тяжелом вздрагивающем полумраке.
— Шурочка! — задыхаясь, сказал Ромашов и почему-то на цыпочках осторожно подошел к кровати. — Шурочка, это вы?
— Тише. Садитесь, — ответила она быстрым шепотом.
— Потушите лампу.
Он дунул сверху в стекло.
Пугливый синий огонек умер, и сразу в комнате стало темно и тихо, и тотчас же торопливо и громко застучал на столе не замечаемый до сих пор будильник.
Ромашов сел рядом с Александрой Петровной, сгорбившись и не глядя в ее сторону.
Странное чувство боязни, волнения и какого-то замирания в сердце овладело им и мешало ему говорить.
— Кто у вас рядом, за стеной? — спросила Шурочка.
— Там слышно?
— Нет, там пустая комната… старая мебель… хозяин — столяр.
Можно говорить громко.
До все-таки оба они продолжали говорить шепотом, и в этих тихих, отрывистых словах, среди тяжелого, густого мрака, было много боязливого, смущенного и тайно крадущегося.
Они сидели, почти касаясь друг друга.
У Ромашова глухими толчками шумела в ушах кровь.
— Зачем, зачем вы это сделали? — вдруг сказала она тихо, но со страстным упреком.
Она положила ему на колено свою руку.
Ромашов сквозь одежду почувствовал ее живую, нервную теплоту и, глубоко передохнув, зажмурил глаза.