Я в тот же день, когда узнаю об этом, бросаю его и еду — все равно куда — в Петербург, в Одессу, в Киев.
Не думай, это не фальшивая фраза из газетного романа.
Я не хочу пугать тебя такими дешевыми эффектами.
Но я знаю, что я молода, умна, образованна.
Не красива. Но я сумею быть интереснее многих красавиц, которые на публичных балах получают в виде премии за красоту мельхиоровый поднос или будильник с музыкой.
Я надругаюсь над собой, но сгорю в один миг и ярко, как фейерверк!
Ромашов глядел в окно.
Теперь его глаза, привыкшие к темноте, различали неясный, чуть видный переплет рамы.
— Не-говори так… не надо… мне больно, — произнес он печально. — Ну, хочешь, я завтра откажусь от поединка, извинюсь перед ним?
Сделать это?
Она помолчала немного.
Будильник наполнял своей металлической болтовней все углы темной комнаты.
Наконец она произнесла еле слышно, точно в раздумье, с выражением, которого Ромашов не мог уловить:
— Я так и знала, что ты это предложишь.
Он поднял голову и, хотя она удерживала его за шею рукой, выпрямился на кровати. — Я не боюсь! — сказал он громко и глухо.
— Нет, нет, нет, нет, — говорила она горячим, поспешным, умоляющим шепотом.
— Ты меня не понял.
Иди ко мне ближе… как раньше… Иди же!..
Она обняла его обеими руками и зашептала, щекоча его лицо своими тонкими волосами и горячо дыша ему в щеку:
— Ты меня не понял.
У меня совсем другое. Но мне стыдно перед тобой.
Ты такой чистый, добрый, и я стесняюсь говорить тебе об этом. Я расчетливая, я гадкая…
— Нет, говори все.
Я тебя люблю.
— Послушай, — заговорила она, и он скорее угадывал ее слова, чем слышал их.
— Если ты откажешься, то ведь сколько обид, позора и страданий падет на тебя.
Нет, нет, опять не то.
Ах, боже мой, в эту минуту я не стану лгать перед тобой.
Дорогой мой, я ведь все это давно обдумала и взвесила.
Положим, ты отказался.
Честь мужа реабилитирована. Но, пойми, в дуэли, окончившейся примирением, всегда остается что-то… как бы сказать?.. Ну, что ли, сомнительное, что-то возбуждающее недоумение и разочарование… Понимаешь ли ты меня? — спросила она с грустной нежностью и осторожно поцеловала его в волосы.
— Да. Так что же?
— То, что в этом случае мужа почти наверно не допустят к экзаменам.
Репутация офицера генерального штаба должна быть без пушинки.
Между тем если бы вы на самом деле стрелялись, то тут было бы нечто героическое, сильное.
Людям, которые умеют держать себя с достоинством под выстрелом, многое, очень многое прощают.
Потом… после дуэли… ты мог бы, если хочешь, и извиниться… Ну, это уж твое дело.
Тесно обнявшись, они шептались, как заговорщики, касаясь лицами и руками друг друга, слыша дыхание друг друга. Но Ромашов почувствовал, как между ними незримо проползало что-то тайное, гадкое, склизкое, от чего пахнуло холодом на его душу.
Он опять хотел высвободиться из ее рук, но она его не пускала.
Стараясь скрыть непонятное, глухое раздражение, он сказал сухо:
— Ради бога, объяснись прямее.
Я все тебе обещаю.
Тогда она повелительно заговорила около самого его рта, и слова ее были как быстрые трепетные поцелуи:
— Вы непременно должны завтра стреляться. Но ни один из вас не будет ранен.
О, пойми же меня, не осуждай меня!
Я сама презираю трусов, я женщина. Но ради меня сделай это, Георгий!
Нет, не спрашивай о муже, он знает. Я все, все, все сделала.
Теперь ему удалось упрямым движением головы освободиться от ее мягких и сильных рук.
Он встал с кровати и сказал твердо:
— Хорошо, пусть будет так.