Меня мало интересуют знаменитости, и я всегда терпеть не мог страсть, которой одержимы столь многие - непременно жать руки великим мира сего.
Когда мне предлагают познакомиться с кем-то, кого возвышают над простыми смертными чины или заслуги, я стараюсь, подыскав благовидный предлог, уклониться от этой чести; и когда мой друг Диего Торре хотел представить меня Санта Анье, я отказался.
Но на сей раз объяснил свой отказ чистосердечно: Санта Анья не только великий поэт, он еще и фигура романтическая, и занятно было бы увидеть на склоне его дней человека, чьи приключения стали (по крайней мере, в Испании) легендой; но я знал, что он стар и болен, - надо полагать, его только утомит появление постороннего, и притом иностранца.
Калисто де Санта Анья был последним отпрыском Великой Школы; в мире, где байронизм не в почете, он жил по Байрону и описал свою бурную жизнь в стихах, принесших ему славу, какой не ведал ни один его современник.
Не могу судить о его творениях, потому что прочитал их впервые в двадцать три года и тогда пришел от них в восторг; полные страсти, дерзкой отваги, буйства красок и жизненных сил, они вскружили мне голову - и по сей день эти звучные строки и покоряющие ритмы неотделимы для меня от чарующих воспоминаний юности, и сердце мое начинает биться чаще всякий раз, как я их перечитываю.
Я склонен думать, что в странах, где говорят по-испански, Калисто де Санта Анью чтят по заслугам.
В ту давнюю пору вся молодежь повторяла его стихи, и мои друзья без конца рассказывали мне о его неукротимом нраве, о его пылких речах (ибо он был не только поэт, но и политик), о его язвительном остроумии и любовных похождениях.
Он был мятежник, безрассудно смел, и подчас бросал вызов законам; но прежде всего он был любовник.
Все мы знали о его страсти к такой-то великой актрисе или к некоей божественной певице, - мы ведь зачитывались пламенными сонетами, в которых он живописал свою любовь, свои страдания, свой гнев, мы твердили их наизусть! - и нам было известно, что испанская принцесса, надменнейшая наследница Бурбонов, уступила его мольбам, а когда он ее разлюбил, постриглась в монахини.
Ведь когда какому-нибудь из Филиппов, ее царственных предков надоедала любовница, она уходила в монастырь, ибо не пристало возлюбленной короля принять потом любовь другого, а разве Калисто де Санта Анья не выше всех земных королей?
И мы воздавали хвалы романтическому поступку принцессы - это делает ей честь и лестно для нашего поэта.
Но все это было много лет назад, и дон Калисто, презрев мир, который больше ничего не мог ему предложить, уже четверть века жил отшельником в своем родном городе Эсихе.
Я собрался побывать там (я как раз приехал недели на две в Севилью) не ради Санта Аньи, просто это прелестный андалусский городок, милый мне и со многим для меня связанный, и, узнав о моем намерении, Диего Торре предложил представить меня поэту.
По-видимому, дон Калисто изредка позволял писателям младшего поколения навещать его и порой в беседах с ними проявлял тот же пыл, что зажигал слушателей в славные дни его расцвета.
- А какой он теперь с виду? - спросил я.
- Великолепен.
- Есть у вас его фотография?
- Если б была!
С тридцати пяти лет он не позволяет себя снимать.
По его словам, он хочет, чтобы потомки знали его только молодым.
Признаться, этот намек на тщеславие меня растрогал.
Я знал, в молодости Санта Анья был красавцем, и сонет, написанный им, когда он понял, что молодость миновала, берет за сердце: чувствуется, с какой болью, с какой горькой насмешкой следил поэт за увяданием своей редкой красоты, которая прежде так всех восхищала.
Однако я отклонил предложение друга; мне довольно было вновь перечитать хорошо знакомые стихи, вообще же я предпочитал свободно бродить по тихим солнечным улицам Эсихи.
И потому несколько даже испугался, получив вечером в день приезда собственноручную записку великого человека.
Из письма Диего Торре он узнал о моем приезде, писал Сайта Анья, и ему будет очень приятно, если назавтра в одиннадцать часов утра я его навещу.
Теперь мне ничего другого не оставалось - в назначенный час надо было к нему явиться.
Гостиница моя была на главной площади, в это весеннее утро очень оживленной, но стоило свернуть за угол - и казалось, я иду по городу, покинутому жителями.
Улицы, эти извилистые белые улочки, были пустынны, разве что изредка степенно пройдет женщина вся в черном, возвращаясь с богослужения.
Эсиха - город церквей, куда ни пойдешь, то и дело перед глазами изъеденные временем стены или башня, на которой свили гнездо аисты.
В одном месте я приостановился, глядя на проходящую мимо вереницу осликов.
На них были выцветшие красные чепраки, и уж не знаю, что за груз несли они в свисающих по бокам корзинах.
А когда-то Эсиха была городом не из последних, и на многих воротах перед белыми домами красовались внушительные гербы, ведь в этот отдаленный уголок стремились богачи Нового Света, и здесь на склоне лет селились авантюристы, которые нажили себе состояния в Северной и в Южной Америке.
В одном из таких домов жил и дон Калисто, и, когда я позвонил у решетчатой калитки, мне приятна была мысль, что жилище его так ему подходит.
В тяжелых воротах было какое-то обветшалое величие, и оно гармонировало с моим представлением о прославленном поэте.
Я слышал, как отдавался в доме звонок, но никто не отворил мне, и я позвонил еще раз, и еще. Наконец к калитке подошла усатая старуха.
- Что вам? - спросила она.
Ее черные глаза были еще красивы, но лицо угрюмое, и я подумал, что это она, должно быть, заботится о старом поэте.
Я подал ей свою визитную карточку.
- Ваш хозяин меня ждет.
Она отворила железную калитку и впустила меня.
Попросила подождать и ушла по лестнице в дом.
После раскаленной солнцем улицы патио радовал прохладой.
Он был благородных пропорций, и можно было подумать, что построен он каким-нибудь последователем конкистадоров; но краска потускнела, плитка под ногами разбита, кое-где отвалились большие куски штукатурки.
Всюду следы бедности, но отнюдь не убожество.
Я знал, что дон Калисто беден.
Бывали времена, когда деньги доставались ему легко, но он относился к ним пренебрежительно и тратил щедрой рукой.
И явно живет теперь в нужде, но замечать ее ниже его достоинства.
Посреди патио стоял стол, по сторонам его качалки, на столе - газеты двухнедельной давности.
Знать бы, каким грезам предается старик, сидя здесь теплыми летними вечерами и покуривая сигарету, подумал я.
По стенам под аркадой развешаны были потемневшие, дурно написанные испанские полотна, кое-где стояли старинные пыльные bargue o (шкафчик с выдвижными ящиками - исп.) с блестящей, местами поврежденной инкрустацией.