— На-ка, прочти, — и он сунул мне в руки письмо.
Вот оно лежит передо мною и сейчас, когда я пишу эти строки.
"Переправа «Куинсферри». Трактир «Боярышник».
Сэр! Я болтаюсь здесь на рейде и посылаю к вам юнгу с донесением.
Буде вам явится надобность что-либо добавить к прежним вашим поручениям, то последний случай сегодня, ибо ветер благоприятствует и мы выходим из залива.
Не стану отпираться, мы кое в чем не сошлись с вашим доверенным мистером Ранкилером, каковое обстоятельство, не будучи спешно улажено, может привести к некоторому для вас ущербу. Я составил вам счет соответственно вырученной сумме, с чем и остаюсь, сэр, ваш покорнейший слуга Элайс Хозисон".
— Понимаешь, Дэви, — продолжал дядя, увидев, что я кончил читать, — этот Хозисон — капитан торгового брига «Завет» из. Дайсета, и у меня с ним дела.
Нам бы с тобой пойти сейчас с этим мальчонкой: я бы тогда заодно повидался с капитаном, в «Боярышнике» или на борту «Завета», если требуется подписать какие-то бумаги, а оттуда, не теряя даром времени, мы можем прямо пойти к стряпчему, мистеру Ранкилеру.
Мое слово, после всего что случилось, для тебя теперь мало значит, но Ранкилеру ты поверишь. Он у доброй половины местного дворянства ведет дела, человек старый, очень уважаемый; да к тому же он знавал твоего деда.
Я постоял в раздумье.
Там, куда он меня зовет, много кораблей, а стало быть, много народу; на людях дядя не отважится применить насилие, да и пока с нами юнга, опасаться нечего.
А уж на месте я, верно, сумею заставить дядю пойти к стряпчему, даже если сейчас он это предлагает лишь для отвода глаз. И потом, как знать, не хотелось ли мне в глубине души поближе взглянуть на море и суда!
Не забудьте, что я всю жизнь прожил в горах, вдали от побережья, и всего два дня назад впервые увидел синюю гладь залива и на нем крохотные, словно игрушечные, кораблики под парусами.
Так или иначе, но я согласился.
— Хорошо, — сказал я. — Давайте сходим к переправе.
Дядя напялил шляпу и кафтан, нацепил старый ржавый кортик, мы загасили очаг, заперли дверь и двинулись в путь.
Дорога проходила по открытому месту, и холодный северо-западный ветер бил нам в лицо.
Был июнь месяц, в траве белели маргаритки, деревья стояли в цвету, а глядя на наши синие ногти и онемевшие запястья, можно было подумать, что, наступила зима и все вокруг прихвачено декабрьским морозом.
Дядя Эбенезер тащился по обочине, переваливаясь с боку на бок, словно старый пахарь, возвращающийся с работы.
За всю дорогу он не проронил ни слова, и я поневоле разговорился с юнгой.
Тот сказал, что зовут его Рансомом, что в море он ходит с девяти лет, а сколько ему сейчас, сказать не может, потому что сбился со счета.
Открыв грудь прямо на ветру, он, не слушая моих увещаний, что так недолго застудиться насмерть, показал мне свою татуировку; он сыпал отборной бранью кстати и некстати, но получалось это неумело, по-мальчишески; он важно перечислял мне свои геройские подвиги: тайные кражи, поклепы и даже убийства, — но с такими невероятными подробностями, с таким пустым и беспомощным бахвальством, что поверить было никак нельзя, а не пожалеть его невозможно.
Я расспросил его про бриг — он объявил, что это лучшее судно на свете — и про капитана, которого он принялся славословить с не меньшим жаром.
По его словам, выходило, что Хози-ози (так он по-прежнему именовал шкипера) — из тех, кому не страшен ни черт, ни дьявол, кто, как говорится, «хоть на страшный суд прилетит на всех парусах», что нрава он крутого: свирепый, отчаянный, беспощадный. И всем этим бедняга приучил себя восхищаться и такого капитана почитал морским волком и настоящим мужчиной!
Всего один изъян видел Рансом в своем кумире.
— Только моряк он никудышный, — доверительно сообщил он мне.
— Управляет бригом мистер Шуан, этот — моряк, каких поискать, верь слову, только выпить любит!
Глянь-ка! — Тут он отвернул чулок и показал мне глубокую рану, открытую, воспаленную — у меня при виде нее кровь застыла в жилах, — и гордо прибавил: — Это все он, мистер Шуан!
— Что? — вскричал я. — И ты сносишь от него такие зверства?
Да кто ты, раб, чтобы с тобой так обращались?
— Вот именно! — подхватил несчастный дурачок, сразу впадая в другую крайность. — И он еще это узнает!
— Он вытащил из чехла большой нож, по его словам, краденый.
— Видишь? — продолжал он. — Пускай попробует, пускай только посмеет! Я ему удружу!
Небось, не впервой! — ив подтверждение своей угрозы выругался, грязно, беспомощно и не к месту.
Никогда — еще никого мне не было так жалко, как этого убогого несмышленыша; и притом я начал понимать, что на бриге «Завет», несмотря на его святое название, как видно, немногим слаще, чем в преисподней.
— А близких у тебя никого нет? — спросил я.
Он сказал, что в одном английском порту, уж не помню в каком, у него был отец.
— Хороший был человек, да только умер.
— Господи, неужели ты не можешь подыскать себе приличное занятие на берегу? — воскликнул я.
— Э, нет, — возразил он, хитро подмигнув. — Не на такого напали!
На берегу мигом к ремеслу пристроят.
Тогда я спросил, есть ли ремесло ужасней того, которым он занимается теперь с опасностью для жизни, — не только из-за бурь и волн, но еще из-за чудовищлей жестокости его хозяев.
Он согласился, что это правда, но тут же принялся расхваливать эту жизнь, рассказывая, как приятно сойти на берег, когда есть денежки в кармане, промотать их, как подобает мужчине, накупить яблок и вообще покрасоваться на зависть, как он выразился, «сухопутной мелюзге».
— Да и не так все страшно, — храбрился он. — Другим еще солоней. Взять хотя бы «двадцатифунтовок».
Ух! Поглядел бы ты, каково им приходится!
Я одного видел своими глазами: мужчина уже в твоих годах (я для него был чуть ли не старик), бородища — во, только мы вышли из залива и у него зелье выветрилось из головы, он — ну реветь! Ну убиваться!
Уж я-то поднял на смех, будь уверен!
Или, опять же, мальчики. Ох, и до чего же мелочь!
Будь уверен, они у меня по струнке ходят.
На случай, когда на борту мальки, у меня есть особый линек, чтобы их постегивать.