И так далее в том же духе, пока я не уразумел, что «двадцатифунтовки» — это либо несчастные преступники, которых переправляют в Северную Америку в каторжные работы, либо еще более несчастные и ни в чем не повинные жертвы, которых похитили или, по тогдашнему выражению, умыкнули обманом, ради личной выгоды или из мести.
Тут мы взошли на вершину холма, и нам открылась переправа и залив.
Ферт-оф-Форт в этом месте, как известно, сужается: к северу, где он не шире хорошей реки, удобное место для переправы, а в верховьях образуется закрытая гавань, пригодная для любых судов; в самом горле залива стоит островок, на нем какие-то развалины; на южном берегу построен пирс для парома, и в конце этого причала, по ту сторону дороги, виднелось среди цветущего остролиста и боярышника здание трактира.
Городок Куинсферри лежит западнее, и вокруг трактира в это время, дня было довольно-таки безлюдно, тем более, что паром с пассажирами только что отошел на северный берег.
Впрочем, у пирса был ошвартован ялик, на банках дремали гребцы, и Рансом объяснил, что это шлюпка с «Завета» поджидает капитана; а примерно в полумиле от берега, один-одинешенек на якорной стоянке, маячил и сам «Завет».
На палубе царила предрейсовая суета, матросы, ухватясь за брасы, поворачивали реи по ветру, и ветер нес к берегу их дружную песню.
После всего, что я наслушался по дороге, я смотрел на бриг с крайним отвращением и от души жалел горемык, обреченных идти на нем в море.
На бровке холма, когда мы все трое остановились, я перешел через дорогу и обратился к дяде:
— Считаю нужным предупредить вас, сэр, что я ни в коем случае не буду подниматься на борт «Завета».
Дядя, казалось, очнулся от забытья.
— А? Что такое? — спросил он.
Я повторил.
— Ну, ну, — сказал он. — Как скажешь, перечить не стану.
Но что ж мы стоим?
Холод невыносимый, да и «Завет», если не ошибаюсь, уже готовится поднять на — руса…
ГЛАВА VI
ЧТО СЛУЧИЛОСЬ У ПЕРЕПРАВЫ
Едва мы вошли в трактир, Рансом повел нас вверх по лестнице в комнатушку, где стояла кровать, пылали угли в камине и жарко было, как в пекле.
За столом возле камина сидел и что-то с деловитым видом писал рослый загорелый мужчина.
Несмотря на жару в комнате, он был в плотной, наглухо застегнутой моряцкой куртке и высокой косматой шапке, нахлобученной на самые уши; при всем том я не встречал человека, который держался бы так хладнокровно и невозмутимо, как этот морской капитан, а его ученому виду позавидовал бы даже судья в зале заседаний.
Он тотчас встал и, шагнув нам навстречу, протянул Эбенезеру большую руку.
— Счастлив, что вы оказали мне честь, мистер Бэлфур, — проговорил он глубоким звучным голосом, — и хорошо, что не опоздали.
Ветер попутный, вот-вот начнется отлив, и думаю, нам еще засветло подмигнет старушка жаровня на берегу острова Мей.
— Капитан Хозисон, — сказал дядя. — У вас в комнате немыслимая жара.
— Привычка, мистер Бэлфур, — объяснил шкипер.
— Я по природе человек зябкий, кровь холодная, сэр.
Ничто, так сказать, не поднимает температуры — ни мех, ни шерсть, ни даже горячий ром.
Обычная вещь, сэр, утех, кому, как говорится, довелось прожариться до самых печенок в тропических морях.
— Ну, что поделаешь, капитан, — отозвался дядя, — от своей природы никуда не денешься.
Случилось, однако, что эта капитанская причуда сыграла важную роль в моих злоключениях.
Потому что я хоть и дал себе слово не выпускать своего сородича из виду, но меня разбирала такая охота поближе увидеть море и так мутило от духоты, что, когда дядя сказал «сходил бы, размялся внизу», у меня хватило глупости согласиться.
— Так и оставил я их вдвоем за бутылкой вина и ворохом каких-то бумаг; вышел из гостиницы, перешел через дорогу и спустился к воде.
Несмотря на резкий ветер, лишь мелкая рябь набегала на берег — чуть больше той, что мне случалось видеть на озерах.
Зато травы были мне внове: то зеленые, то бурые, высокие, а на одних росли пузырьки, которые с треском лопались у меня в пальцах.
Даже здесь, в глубине залива, ноздри щекотал насыщенный солью волнующий запах моря; а тут еще «Завет» начал расправлять паруса, повисшие на реях, — все пронизано было духом дальних плаваний, будило мечты о чужих краях.
Рассмотрел я и гребцов в шлюпке: смуглые, дюжие молодцы, одни в рубахах, другие в бушлатах, у некоторых шея повязана цветным платком, у одного за поясом пара пистолетов, у двоих или троих — по суковатой дубинке, и у каждого нож в ножнах.
С одним из них, не таким отпетым на вид, я поздоровался и спросил, когда отходит бриг.
Он ответил, что они уйдут с отливом, и прибавил, что рад убраться из порта, где нет ни кабачка, ни музыкантов; но при этом пересыпал свою речь такой отборной бранью, что я поспешил унести ноги.
Эта встреча вновь навела меня на мысли о Рансоме — он, пожалуй, был самый безобидный из всей этой своры; а вскоре он и сам показался из трактира и подбежал ко мне, клянча, чтобы я угостил его чашей пунша.
Я сказал, что и не подумаю, потому что оба мы не доросли еще до подобного баловства.
— Кружку эля, сделай одолжение, — прибавил я.
Он хоть и скорчил на это рожу и, кривляясь, стал бранить меня так и сяк, но от эля не отказался. Вскоре мы уже сидели за столом в передней зале трактира, отдавая должное и элю и еде.
Тут мне пришло в голову, что недурно бы завязать знакомство с хозяином трактира, ведь он из местных.
По тогдашнему обычаю я пригласил его к нашему столу; однако он был слишком важная персона, чтобы водить компанию с такими незавидными посетителями, как мы с Рансомом, и пошел было из залы, но я вновь окликнул его и спросил, не знает ли он мистера Ранкилера.
— Еще бы, — ответил хозяин. — Такой достойный человек!
Да, кстати, это не ты сюда пришел с Эбенезером?
— Я.
— Вы, случаем, не в дружбе? — В устах шотландца это означает: не в родстве ли.
Я ответил, что нет.
— Так я и думал, — сказал хозяин. — А все же ты сильно смахиваешь на мистера Александра.