И все-таки, когда этот миг настал, он поразил меня своей внезапностью: стремительный топот ног, рев голосов, воинственный клич Алана и тут же следом — звуки ударов и чей-то возглас, словно от боли.
Я оглянулся и увидел, что в дверях Алан скрестил клинки с мистером Шуаном.
— Это он убил того мальчика! — крикнул я.
— Следить за окном! — отозвался Алан и, уже отворачиваясь, я увидел, как его шпага вонзилась в тело старшего помощника.
Призыв Алана пришелся как раз ко временя: не успел я повернуть голову, как мимо оконца пробежали пятеро, таща в руках запасную рею, и изготовились таранить ею дверь.
Мне еще ни разу в жизни не приходилось стрелять из пистолета — из ружья, и то нечсто, — тем более в человека.
Но выбора не было — теперь или никогда, — и в тот миг, когда они уже раскачали рею для удара, я с криком
«Вот, получайте!» выстрелил прямо в гущу пятерки.
Должно быть, в одного я попал, во всяком случае, он вскрикнул и попятился назад, а другие остановились в замешательстве.
Не давая им опомниться, я послал еще одну пулю поверх их голов; а после третьего выстрела (такого же неточного, как второй) вся ватага, бросив рею, пустилась наутек.
Теперь я мог снова оглянуться.
Вся рубка после моих выстрелов наполнилась пороховым дымом, у меня самого от пальбы едва не лопались уши.
Но Алан но-прежнему стоял как ни в чем не бывало, только шпага его была по самый эфес обагрена кровью, а сам он, застывший в молодцеватой позе, исполнен был такого победного торжества, что поистине казался необорим.
У самых его ног стоял на четвереньках Шуан, кровь струилась у него изо рта, он оседал все ниже с помертвевшим, страшным лицом; у меня на глазах кто-то снаружи подхватил его за ноги и вытащил из рубки.
Вероятно, он тут же испустил дух.
— Вот вам первый из ваших вигов! — вскричал Алан и, повернувшись ко мне, спросил, каковы мои успехи.
Я ответил, что подбил одного, думаю, что капитана.
— А я двоих уложил, — сказал он.
— Да, маловато пролито крови, они еще вернутся.
По местам, Дэвид.
Все это только цветочки, ягодки впереди.
Я опять занял свой пост и, напрягая зрение и слух, продолжал наблюдать, перезаряжая те три пистолета, из которых стрелял.
Наши противники совещались где-то неподалеку на палубе, причем так громко, что даже сквозь плеск волны мне удавалось разобрать отдельные слова.
— Это Шуан нам испортил всю музыку! — услышал я чей-то возглас.
— Чего уж там, браток! — отозвался другой.
— Он свое получил сполна.
После этого голоса, как и прежде, слились в неясный ропот.
Только теперь по большей части говорил кто-то один, как будто излагая план действий, а остальные, один за другим, коротко отвечали, как солдаты, получившие приказ.
Из этого я понял, что готовится новая атака, о чем и сказал Алану.
— Дай бог, чтобы так, — сказал он.
— Если мы раз и навсегда не отобьем у них вкус к нашему обществу, ни тебе, ни мне не знать сна.
Только имей в виду: теперь они шутить не будут.
К этому времени мои пистолеты были приведены в готовность и нам ничего не оставалось, как прислушиваться и ждать.
Пока кипела схватка, мне некогда было задумываться, боюсь ли я, но теперь, когда опять все стихло, ничто, другое не шло мне на ум.
Мне живо представлялись острые клинки и холод стали; а когда я заслышал вскоре сторожкие шаги и шорох одежды по наружной стороне рубки и понял, что противник под прикрытием темноты становится по местам, я едва не закричал в голос.
Все это совершалось на той стороне, где стоял Алан; я уже начал думать, что мне воевать больше не придется, как вдруг услыхал, что прямо надо мной кто-то тихонько опустился на крышу рубки.
Прозвучал одинокий свисток боцманской дудки — условный сигнал — и разом, собравшись в тесный клубок, они ринулись на дверь с кортиками в руках; в ту же секунду стекло светового люка разлетелось на тысячу осколков, в отверстие протиснулся матрос и спрыгнул на пол.
Он еще не успел встать на ноги, как я уткнул пистолет ему в спину и, наверно, застрелил бы его, но едва я прикоснулся к нему, к его живому телу, вся плоть моя возмутилась, и я уже не мог нажать курок, как не мог бы взлететь.
Прыгая, он выронил кортик и, когда ощутил дуло пистолета у спины, круто обернулся, с громовым проклятием схватил меня своими ручищами; и тогда то ли мужество возвратилось ко мне, то ли мой страх перерос в бесстрашие, но только с пронзительным воплем я выстрелил ему в живот.
Он испустил жуткий, леденящий душу стон и рухнул на пол.
Тут меня ударил каблуком по макушке второй матрос, уже просунувший ноги в люк; я тотчас схватил другой пистолет и прострелил ему бедро, он соскользнул в рубку и мешком свалился на своего упавшего товарища.
Промахнуться было нельзя, ну, а целиться некогда: я просто ткнул в него дулом и выстрелил.
Возможно, я еще долго стоял бы, не в силах оторвать взгляд от убитых, если бы меня не вывел из оцепенения крик Алана, в котором мне почудился призыв о помощи.
До сих пор он успешно удерживал дверь; но пока он дрался с другими, один матрос нырнул под поднятую шпагу и обхватил его сзади.
Алан колол противника кинжалом, зажатым в левой руке, но тот прилип к нему, как пиявка.
А в рубку уже прорвался еще один и занес кортик для удара.
В дверном проеме сплошной стеной лепились лица.
Я решил, что мы погибли, и, схватив свой кортик, бросился на них с фланга.
Но я мог не торопиться на помощь.
Алан наконец сбросил с себя противника, отскочил назад для разбега, взревел и, словно разъяренный бык, налетел на остальных.