Правда, у него не было другого, да и потом, если верить его словам, мундир этот принадлежал королю, стало быть, и ухаживать за ним приличествовало по-королевски.
И все же, когда я увидел, как тщательно он выдергивает каждую ниточку с того места, где срезал для меня пуговицу, его подарок приобрел в моих глазах новую цену.
Алан все еще орудовал щеткой, когда нас окликнул с палубы мистер Риак и запросил перемирия для переговоров. Я вылез на крышу рубки и, сев на край люка, с пистолетом в руке и лихим видом — хоть в душе и побаивался торчащих осколков стекла — подозвал его и велел говорить.
Он подошел к краю рубки и встал на бухту каната, так что подбородок его пришелся вровень с крышей, и несколько мгновений мы молча смотрели друг на друга.
Мистер Риак — он, как я понимаю, не слишком усердствовал на поле брани и потому отделался только ссадиной на скуле — выглядел подавленным и очень утомленным после ночи, проведенной на ногах то подле раненых, то на вахте.
— Скверная вышла история, — промолвил он наконец, качая головой.
— Не мы ее затевали, — отозвался я.
— Капитан хотел бы переговорить с твоим другом.
Можно и через окно.
— А может, он опять замышляет вероломство, откуда нам знать? — вскричал я.
— Отнюдь, Дэвид, — сказал мистер Риак. — А если б и замышлял, скажу тебе честно: нам бы все равно не набрать на свою сторону людей.
— Вон как! — протянул я.
— Я тебе больше скажу, — продолжал он.
— Дело не только в матросах, дело во мне.
Я натерпелся страху, Дэви.
— Он усмехнулся мне.
— Нет, нам нужно одно: чтобы он нас не трогал.
После этого я посовещался с Аланом, и мы все согласились провести переговоры, обязав обе стороны честным словом прервать военные действия. Однако миссия мистера Риака не была этим исчерпана: он стал молить меня о выпивке, да так неотвязно, с такими горькими ссылками на свою прежнюю ко мне доброту, что я под конец подал ему примерно четверть пинты коньяку в жестяной кружке.
Он отпил немного, а остальное унес на бак, верно, чтобы разделить со своим капитаном.
Немного спустя капитан, как и было условлено, подошел к одному из окошек рубки; он стоял под дождем, держа руку на перевязи, суровый, бледный, постаревший, и я почувствовал угрызения совести, что стрелял в него.
Алан тотчас навел на его лицо пистолет.
— Уберите эту штуку! — сказал капитан.
— Разве я не поручился своим словом, сэр? Или вам угодно меня оскорблять?
— Капитан, боюсь, что ваше слово не прочно, — отвечал Алан.
— Вчера вечером вы чинились и рядились, как торговка на базаре, и тоже поручились своим словом, да еще и по рукам ударили для верности — и сами знаете, что из этого вышло.
Будь оно проклято, ваше слово!
— Ну, ну, сэр, — сказал капитан. — От сквернословия большого добра не будет. (Сам капитан, надо отдать ему должное, этим пороком никогда не грешил.) Нам и помимо этого есть о чем поговорить.
Вы тут натворили бед на бриге, — горько продолжал он. — Мне не хватает людей, чтобы управляться с судном, а старшего помощника, без которого я как без рук, вы пропороли шпагой так, что он отошел, не успев и слова сказать.
Мне ничего другого не остается, сэр, как возвратиться в порт Глазго, чтобы пополнить команду, а уж там, с вашего позволения, найдутся люди, которые сумеют с вами сговориться лучше меня.
— Вот как? — сказал Алан. — Что ж, клянусь честью, и мне будет о чем с ними потолковать!
Для всякого, кто в этом городе понимает по-английски, у меня будет припасена презабавная история.
С одной стороны, пятнадцать душ просмоленных матросов, а с Другой — один мужчина да зеленый юнец.
Фу, позорище!
Хозисон покраснел как рак.
— Нет, — продолжал Алан. — Так не выйдет.
Хотите, не хотите, а придется вам высадить меня на берег, как договорились.
— Да, но мой старший помощник погиб, — сказал Хозисон. — Каким образом — вам лучше известно.
Больше, сэр, никто из нас этого берега не знает, а места здесь очень опасные для судоходства.
— Я предоставляю вам выбор, — сказал Алан.
— Можете высадить меня на сушу в Эпине, можете в Ардгуре, в Морвене, Арисейге или Мораре, короче, где вам угодно, в пределах тридцати миль от моей родины, только "не в краю Кемпбеллов.
Это большая мишень.
Если вы и тут промахнетесь, то покажете себя таким же никудышным моряком, как и воякой.
Да в наших местах каждый бедняк на утлой плоскодонке ходит с острова на остров в любую погоду, даже и ночью, если хотите знать.
— Плоскодонка — не бриг, сэр, — возразил капитан.
— У нее осадки никакой.
— Тогда извольте, идем в Глазго! — сказал Алан.
— По крайней мере хоть посмеемся над вами.
— У меня сейчас не веселье на уме, — сказал капитан.
— Только все это будет стоить денег, сэр.
— Что ж, сэр, — сказал Алан.