— Хм! — сказал он, вновь расплываясь в улыбке.
— Расточительность мне досталась из тех же рук, что и пуговицы: от бедного моего батюшки Дункана Стюарта, да будет земля ему пухом!
Лучший в своем роду, первый фехтовальщик в Шотландии, а это все равно, что сказать «во всем мире»! Уж я-то знаю, недаром он меня обучал!
Он был в Черной Страже, когда ее в первый раз созвали и, подобно всем высокородным стражникам, имел при себе оруженосца, чтобы носил за ним кремневое ружье в походе.
Раз королю, видно, пришла охота поглядеть, как фехтуют шотландские горцы. Избрали моего отца и еще троих и послали в город Лондон блеснуть мастерством.
Провели их во дворец, и там они два часа без передышки показывали все тонкости фехтовального искусства перед королем Георгом, королевой Каролиной, палачом герцогом Кемберлендским и другими, я всех и не упомню.
А когда кончили, король, какой он ни был наглый узурпатор, а обратился к ним с милостивым словом и каждому собственноручно пожаловал по три гинеи.
При выходе из дворца им надо было миновать сторожку привратника, и тут отцу пришло в голову, что раз он, вероятно, первым из шотландских дворян проходит в эту дверь, значит, ему надлежит дать бедному привратнику достойное представление о том, с кем он имеет дело.
И вот он кладет привратнику в руку три королевские гинеи, словно это для него самое обычное дело; трое, что шли позади, поступили так же. С тем они и очутились на улице, ни на грош не став богаче после всех своих трудов.
Кто говорит, что первым одарил королевского привратника один, кто говорит — другой, но в действительности сделал это Дункан Стюарт, и я готов доказать это как шпагой, так и пистолетом.
Вот каков человек был мой отец, упокой, господи, его душу!
— Думаю, такой человек не оставил вас богачом, — сказал я.
— Это верно, — сказал Алан.
— Оставил он мне пару штанов, чтобы прикрыть наготу, а больше почти ничего.
Оттого я и подался на военную службу, а это и в лучшие-то времена лежало на мне черным пятном, и, а угоди я в лапы красных мундиров, и вовсе меня подведет.
— Как? — воскликнул я. — Вы и в английской армии служили?
— Вот именно, — сказал Алан.
— Одно утешение, что под Престонпансом перешел на сторону тех, кто сражался за правое дело.
С таким взглядом на вещи мне было трудно согласиться: дезертирство под огнем я привык считать позором для человека чести.
Но как ни молод я был, у меня хватило благоразумия не заикнуться об этом вслух.
— Ого! — сказал я. — Ведь это карается смертью!
— Да, попадись Алан им в руки, расправа будет коротка, зато веревка найдется длинная!
Правда, у меня в кармане патент на воинский чин, подписанный королем Франции, — все же какая-то защита.
— Очень сомневаюсь, — сказал я.
— Сомнений у меня самого немало, — сухо сказал Алан.
— Но, боже праведный! — вырвалось у меня. — Вы отъявленный мятежник, перебежчик, служите французскому королю — и рискуете возвращаться в Шотландию?
Нет, это прямой вызов судьбе.
— Ба! — сказал Алан.
— Я с сорок шестого каждый год сюда возвращаюсь.
— Что же вас заставляет?
— Тоскую, понимаешь ли, — сказал он. — По Друзьям, по родине.
Франция, спору нет, прекрасная страна, но меня тянет к вереску, к оленям.
Ну, и занятия тоже находятся.
Между делом подбираю молодых людей на службу к французскому королю. Рекрутов, понимаешь? А это как-никак деньги.
Но главное, что меня сюда приводит, это дела моего вождя, Ардшила.
— Я думал, вашего вождя зовут Эпин, — сказал я.
— Да, но Ардшил — предводитель клана, — объяснил Алан, не слишком, впрочем, для меня вразумительно.
— Представь себе, Дэвид: он, кто всю жизнь был таким важным лицом, королевского рода по крови и по имени, ныне низведен до положения простого бедняка и влачит свои дни во французском городе.
Он, к кому по первому зову собирались четыреста рубак, ныне (я видел это собственными глазами!) сам покупает на базаре масло и несет домой в капустном листе.
Это не только больно, это позор для всей фамилии, для клана, а потом, есть ведь и дети, плоть от плоти Эпина, его надежда, которых там, на чужбине, надо обучать наукам и умению держать в руке шпагу.
Так вот. Эпинским арендаторам приходится платить ренту королю Георгу, но у них стойкие сердца, они верны своему вождю; и так под двойным воздействием любви и легкого нажима — бывает, пригрозишь разок-другой — бедный люд ухитряется наскрести еще одну ренту для Ардшила.
А я, Дэвид, — рука, которая передает ему эту ренту.
И он хлопнул рукой по поясу, так, что звякнули гинеи.
— И они платят тому и другому? — воскликнул я.
— Так, Дэвид. Обоим.
— Неужели? Две ренты?
— Да, Дэвид, — ответил Алан.
— Этому капитанишке я сказал не то, но тебе говорю правду.
И просто диву даешься, как мало требуется усилий, чтобы ее получить.
Здесь, впрочем, заслуга достойного моего родича и друга моего батюшки, Джемса из рода Гленов, иначе говоря, Джемса Стюарта, кровного брата Ардшила.