И, не считая этого твоего «не по-христиански» — на сей счет я совсем другого мнения, иначе бы и христианином не был, — я совершенно с тобой согласен.
— Мнение — не мнение, а что христианская религия воспрещает месть, это известно.
— Да, — сказал он, — сразу видно, что тебя наущал Кемпбелл!
Кемпбеллам и им подобным жилось бы куда уютней, когда бы не было на свете молодца с ружьем за вересковым кусточком!
Впрочем, это к делу не относится.
Итак: что он сделал потом.
— Ну-ну? — сказал я. — Рассказывайте же.
— Изволь, Дэвид. Не сумев отделаться от верных простолюдинов мытьем, он поклялся избавиться от них катаньем.
Только бы Ардшил голодал — вот он чего добивался.
А раз тех, кто кормит его в изгнании, деньгами не осилишь, значит, правдами ли, неправдами, а он их выживет иначе.
Созывает он себе в поддержку законников, выправляет бумаги, посылает за красными мундирами.
И приневолили добрый люд собираться, да брести неведомо куда из родимого дома, с насиженных мест, где тебя вскормили, вспоили, где ты играл, когда был мальчишкой.
А кто пришел на их место?
Нищие голодранцы!
Будут теперь королю Георгу подати, ищисвищи! Пускай довольствуется меньшим, пускай масло тоньше мажет, рыжему Колину и горя мало!
Удалось навредить Ардшилу — его душенька довольна! Вырвал кусок из рук моего вождя, игрушку из детских ручонок — на радостях песни будет распевать по дороге к себе в Гленур.
— Позвольте, я вставлю слово, — сказал я.
— Будьте уверены: раз ренты берут меньше, стало быть, сюда приложило руку правительство.
Этот Кемпбелл не виноват, ему так велели.
Ну, убьете вы завтра вашего Колина — много ли в этом проку?
Вы и оглянуться не успеете, как на его место прибудет новый управляющий.
— Да, — сказал Алан. — В бою ты просто молодчина, а так — виг до мозга костей!
Он говорил как будто бы добродушно, но за его пренебрежительным тоном угадывалось столько ярости, что я счел разумным переменить разговор.
Я сказал, что меня удивляет, как это человек в его положении может беспрепятственно наезжать сюда всякий год и его до сих пор не схватили, хотя весь север Шотландии наводнен войсками и часовых там — точно у стен осажденного города.
— Это проще, чем ты думаешь, — отозвался Алан.
— Открытый склон горы, понимаешь ли, что твоя дорога: завидел стражу в одном месте, проходи другим, вот и все.
Да и вереск — большая подмога.
И, повсюду дома друзей, их хлева, стога сена.
А потом, это ведь больше ради красного словца говорится: «Вся земля наводнена войсками».
Один солдатишка наводнит собой ровно столько земли, сколько у него под сапогами.
Мне случалось рыбачить, когда на том берегу торчала стража, да еще какую знатную форель я добывал! Сиживал я и под вересковым кустом в пяти шагах от часового, да какой еще миленький мотив перенял у него со свиста!
Вот, — и Алан просвистал мне мелодию песенки.
— Ну, а кроме того, — продолжал он, — сейчас не так туго, как в сорок шестом.
В горах, как говорится, восстановлен мир.
Оно и не удивительно, коль скоро от самого Кинтайра и до мыса Рат не сыщешь ни ружья, ни шпаги, разве что у кого подогадливей припрятаны под соломой на стрехах!
Одно только знать бы, Дэвид, доколе это?
Ненадолго, казалось бы, если люди вроде Ардшила томятся в изгнании, а такие, как Рыжая Лиса, лакают вино и обижают бедный люд в его же родном доме.
Только хитрая это штука — угадать, что народ вытерпит, а что нет.
Иначе как бы могло так получиться, что рыжий Колин разгуливает на коне по моему многострадальному Эпину и до сих пор не нашлось удальца, чтобы всадить в него пулю?
Тут Алан умолк, впал в задумчивость и долго сидел притихший и печальный.
В довершение всего, что сказано уже про моего друга, добавлю, что он искусно играл на всех музыкальных инструментах, в особенности на свирели; был признанным поэтом, слагавшим стихи на своем родном языке; прочел немало книг, французских и английских; стрелял без промаха, был умелый рыболов и великолепный фехтовальщик, равно владея как рапирой, так и излюбленной своей шпагой.
Что касается его недостатков, они были видны как на ладони, и я уже знал их наперечет.
Правда, после битвы в капитанской рубке худший из них — ребяческую свою обидчивость и склонность затевать ссоры — он, по отношению ко мне, почти не выказывал.
Только не берусь судить, почему: оттого ли, что я сам не ударил в грязь лицом, или оттого, что стал свидетелем его собственной, куда большей удали.
Ибо сколь ни ценил Алан Брек доблесть в других, больше всего восхищался он ею в Алане Бреке.
ГЛАВА XIII
ГИБЕЛЬ БРИГА
Было уже очень поздно и, для такого времени года, совсем темно (иными словами, достаточно все-таки светло), когда в дверь кормовой рубки просунул голову Хозисон.
— Эй, выходите, — позвал он. — Надо поглядеть, сумеете вы провести нас по этим местам?
— Что, опять ваши фокусы? — спросил Алан.