Когда я достиг вершины, уже совсем рассвело.
От брига не осталось и следа; должно быть, он снялся с рифа и затонул.
Шлюпки тоже нигде не было видно.
В океане — ни единого паруса, на суше, насколько хватало глаз, — ни человека, ни жилья.
Страшно было думать об участи, постигшей моих недавних спутников, страшно глядеть дальше на эти пустынные места.
Да у меня и без того было довольно напастей: промокшее платье, усталость, а тут еще живот стало подводить от голода.
И я двинулся на восток по южному берегу в надежде набрести на какой-нибудь домишко, обогреться, а возможно, и разведать кое-что о тех, с кем меня разлучило несчастье.
На худой конец, рассудил я, скоро взойдет солнце и хоть одежду мне высушит.
Немного спустя мне преградил дорогу заливчик или, быть может, узкий фиорд; он, казалось, довольно глубоко вдавался в сушу, а так как переправиться через него мне было не на чем, то поневоле пришлось свернуть и попробовать обойти его стороной.
Идти было попрежнему очень трудно; по сути дела, не только весь Иррейд, но и прилегающий к нему кусок Малла, так называемый Росс, — это сплошное нагромождение гранитных скал, а между скалами густо растут кусты вереска.
Сначала заливчик, как я и предвидел, все сужался, но через некоторое время, к удивлению моему, стал вновь раздаваться вширь.
Я только озадаченно поскреб в затылке, все еще не догадываясь, в чем тут дело, пока, наконец, дорога вновь не пошла в гору и у меня мгновенно вспыхнула догадка: земля, на которую меня забросило, — бесплодный крохотный островок, со всех сторон отрезанный от суши солеными водами океана.
Вместо долгожданного солнца поднялся густой туман, а там и дождь пошел, так что положение у меня было самое плачевное.
Я стоял под дождем, дрожа от холода и гадая, как быть, пока не сообразил, что можно попробовать перейти заливчик вброд.
Вновь я поплелся назад к самому узкому месту, вошел в воду.
Однако в каких-нибудь трех ярдах от берега провалился по самую макушку и если не покончил на том все счеты с жизнью, то спасла меня лишь милость господня, а не собственное благоразумие.
Нельзя сказать, чтобы я сильно вымок — мокнуть дальше все равно было некуда, — но после этой незадачи до смерти продрог и, утратив еще одну надежду, еще больше пал духом.
И тогда-то я вдруг вспомнил о рее.
Если она помогла мне выбраться из «толчеи», то переправиться через тихий узенький заливчик поможет и подавно.
С этой мыслью я храбро двинулся в гору напрямик через весь островок, чтобы достать рею и принести сюда.
Путь был неблизкий и тяжелый во всех отношениях; и если бы надежда не придавала мне силы, я уж, наверно, свалилсь бы наземь и отказался от своей затеи.
То ли от морской воды, то ли от поднимающейся лихорадки, меня томила жажда, по дороге я останавливался и пил илистую болотную водицу.
Наконец, едва живой, я дотащился до своей бухты и с первого же взгляда заметил, что рея, пожалуй, не там, где я ее бросил, а подальше.
Снова полез в воду, уже в третий раз… Гладкое, твердое песчаное дно полого уходило вниз, и я все шел, покуда не забрел по самую шею и мелкая рябь не заплескалась мне в лицо.
Здесь я уже с трудом доставал до дна и зайти дальше не отважился.
А рея, как ни в чем не бывало, мирно покачивалась на воде шагах в двадцати от меня.
До сих пор я держался стойко, но этого последнего удара не вынес и, ступив на берег, бросился на песок и разрыдался.
О времени, проведенном на острове, мне по сей день так мучительно вспоминать, что я вынужден не останавливаться на подробностях.
Во всех книжках читаешь, что когда люди терпят кораблекрушение, у них либо все карманы набиты рабочим инструментом, либо море как по заказу выносит вслед за ними на берег ящик с предметами первой необходимости.
Со мной получилось совсем иначе.
В карманах у меня не нашлось ничего, кроме денег да Алановой серебряной пуговки, и сноровки моряцкой тоже не хватало, потому что вырос я вдали от моря.
Правда, я слыхал, что морские моллюски считаются съедобными, а в скалах на островке я находил великое множество раковин — блюдечек", которых с непривычки едва ухитрялся отдирать, не зная, что тут требуется проворство.
Водились здесь и маленькие улитки, которые у нас в Шотландии зовутся рожками, а у англичан, по-моему, башенками.
Эти-то блюдечки и рожки и служили мне пищей, я их глотал холодными, живьем и с голодухи на первых порах находил превкусными.
Возможно, на них был сейчас не сезон; возможно, вокруг моего островка было что-то неладное с водой.
Так или иначе, не успел я справиться с первой порцией ракушек, как мне сделалось дурно, к горлу подступила тошнота, и после я долго отлеживался, едва живой.
Вторая проба того же кушанья — впрочем, другого-то и не было — сошла удачнее и подкрепила мои силы.
Вообще, пока я жил на островке, я никогда не знал наверное, чего ждать после того, как поешь; один раз обойдется, другой — вывернет наизнанку, а определять, какого моллюска не принимает мое нутро, я так и не научился.
Весь день дождь лил как из ведра, островок пропитался влагой точно губка, нигде не сыскать было сухого местечка, и когда я улегся на ночь, примостясь между двумя нависшими валунами, ноги у меня мокли в болоте.
На другой день я исходил весь остров вдоль и поперек.
Нигде не обнаружилось хоть сколько-нибудь сносного уголка; все тот же пустынный камень и никаких признаков жизни, лишь пернатая дичь, которую мне не из чего было подстрелить, да чайки, в несметном количестве гнездившиеся в дальних скалах.
Но на севере заливчик, вернее, пролив, отделяющий Иррейд от Росса, переходил в бухту, а она, в свою очередь, открывалась на Айонский пролив, — и вот эти-то места я и выбрал себе под дом, хотя от одной мысли, что такое место можно назвать домом, я, наверно, не сдержал бы горьких слез.
Для такого выбора у меня имелись веские основания.
В этой части острова стояла маленькая хижина, настоящая конурка; в ней, видимо, наведываясь на островок, ночевали рыбаки; дерновая крыша ее давно провалилась, так что проку от хижины не было никакого — она давала меньше укрытия, чем мои валуны.
Важней другое: раковины, которыми я питался, водились здесь в изобилии, при отливе я мог набрать сразу на целый обед, а это было, разумеется, удобно.
Но настоящая подоплека была серьезней.
Я никак не мог примириться со своим ужасающим одиночеством на острове и все озирался по сторонам, как беглец, и страшась и надеясь увидеть за собой человека.
Так вот, если подняться немного по склону, выходящему на бухту, вдали видна была могучая старинная церковь и кровли домов Айоны.
А по другую руку, в низине Росса, я наблюдал, как утром и вечером восходит кверху дымок, верно, над какой-то усадьбой, спрятанной в ложбине.
Иззябший, промокший до костей, теряя голову от одиночества, я, бывало, все глядел на этот дымок и думал о пылающем очаге и людях, дружески собравшихся вокруг него, и у меня переворачивалось сердце.