А теперь, Джон Брек, отдай-ка мне назад мою пуговицу, и мы с этим джентльменом выступим в дорогу.
Испольщик, однако, порывшись в волосатом кошеле, который носил спереди, как водится у горцев (хотя в остальном, не считая матросских штанов, одет был как житель равнины), начал как-то подозрительно вращать глазами и наконец изрек:
— Она подумает терять, — и это, видно, означало: «Думаю, что потерял ее».
— Что такое? — рявкнул Алан. — Ты посмел потерять мою пуговицу, которая досталась мне от отца?
Тогда вот что я тебе скажу, Джон Брек: хуже ты еще ничего не натворил за всю свою жизнь, понятно?
Тут Алан уперся ладонями в колени и воззрился на испольщика с опасной улыбкой и с тем сумасшедшим огоньком в глазах, который недругам его всегда сулил беду.
То ли испольщик был все же порядочный малый, то ли задумал было сплутовать, но вовремя свернул на стезю добродетели, смекнув, что очутился один в глухом месте против нас двоих; так или иначе, только пуговка внезапно нашлась, и он вручил ее Алану.
— Что ж, это к чести Макколов, — объявил Алан и повернулся ко мне.
— Отдаю тебе обратно пуговицу и благодарю, что ты согласился с нею расстаться. Это еще раз подтверждает, какой ты мне верный друг.
И вслед за тем как нельзя более сердечно простился с испольщиком.
— Ты сослужил мне хорошую службу, — сказал Алан, — не посчитался, что сам можешь сложить голову, и я всякому назову тебя добрым человеком.
Наконец испольщик пошел своей дорогой, а мы с Аланом, увязав пожитки, своей: по тайным тропам.
ГЛАВА XXII
ПО ТАЙНЫМ ТРОПАМ ВЕРЕСКОВАЯ ПУСТОШЬ
Часов семь безостановочного, трудного пути, и ранним утром мы вышли на край горной цепи.
Перед нами лежала низина, корявая, скудная земля, которую нам нужно было теперь пройти.
Солнце только взошло и било нам прямо в глаза; тонкий летучий туман, как дымок, курился над торфяником; так что (по словам Алана) сюда могло понаехать хоть двадцать драгунских эскадронов, а мы бы и не догадались.
Потому, пока не поднялся туман, мы засели в лощине на откосе, приготовили себе драммаку и держали военный совет.
— Дэвид, — начал Алан, — это место коварное.
Переждем до ночи или отважимся и махнем дальше наудачу?
— Что мне сказать? — ответил я.
— Устать-то я устал, но коли остановка лишь за этим, берусь пройти еще столько же,
— То-то и оно, что не за этим, — сказал Алан, — это даже не полдела.
Положение такое: Эпин нам верная погибель.
На юг сплошь Кемпбеллы, туда и соваться нечего.
На север — толку мало: тебе надобно в Куиисферри, ну а я хочу пробраться во Францию.
Можно, правда, пойти на восток.
— Восток так восток! — бодро отозвался я, а про себя подумал:
«Эх, друг, ступал бы ты себе в одну сторону, а мне бы дал пойти в другую, оно бы к лучшему вышло для нас обоих».
— Да, но на восток, понимаешь, у нас болота, — сказал Алан.
— Туда только заберись, а уж дальше, как повезет.
Экая плешина — голь, гладь, где тут укроешься?
Случись на каком холме красные мундиры, углядят и за десяток миль, а главное дело, они верхами, мигом настигнут.
Дрянное место, Дэви, и днем, прямо скажу, опасней, чем ночью.
— Алан, — сказал я, — теперь послушайте, как я рассуждаю.
Эпин для нас погибель; денег у нас не густо, муки тоже; чем дольше нас ищут, тем верней угадают, где мы есть; тут всюду риск, ну, а что буду идти, пока не свалимся с ног, за это я ручаюсь.
Алан просиял.
— Иной раз ты до того бываешь опасливый да виноватый, — сказал он, — что молодцу вроде меня никак не подходишь в товарищи; а порой, как взыграет в тебе боевой дух, ты мне приятнее родного брата.
Туман поднялся и растаял, и из-под него показалась земля, пустынная, точно море; лишь кричали куропатки и чибисы, да на востоке двигалось еле видное вдали оленье стадо.
Местами пустошь поросла рыжим вереском; местами была изрыта окнами, бочагами, торфяными яминами; кое-где все было выжжено дочерна степным пожаром; в одном месте, остов за остовом, подымался целый лес мертвых сосен.
Тоскливее пустыни не придумаешь, зато ни следа красных мундиров, а нам только того и нужно было.
Итак, мы сошли на пустошь и начали тягостный, кружной поход к восточному ее краю.
Не забудьте, со всех сторон теснились горные вершины, откуда нас могли заметить в любой миг; это вынуждало нас пробираться ложбинами, а когда они сворачивали куда не надо, с бесчисленными ухищрениями, передвигаться по открытым местам.
Порой полчаса кряду приходилось ползти от одного верескового куста к другому, подобно охотникам, когда они выслеживают оленя.
День снова выдался погожий, солнце припекало; вода в коньячной фляге быстро кончилась; одним словом, знай я наперед, что такое полдороги ползти ползком, а остальное время красться, согнувшись в три погибели, я бы, уж конечно, не ввязался в столь убийственную затею.
Томительный переход, короткая передышка, снова переход — так миновало утро, и к полудню мы прилегли вздремнуть в густых вересковых зарослях.
Алан сторожил первым; я, кажется, только закрыл глаза, как он уже растолкал меня, и настал мой черед.
Часов у нас не было, и Алан воткнул в землю вересковый прутик, чтобы, когда тень от нашего куста протянется к востоку до отметины, я знал, что пора его будить.
А я уже до того умаялся, что проспал бы часов двенадцать подряд; от сна у меня слипались глаза; ум еще бодрствовал, но тело погрузилось в дремоту; запах нагретого вереска, жужжание диких пчел убаюкивали, точно хмельное питье; я то и дело вздрагивал и спохватывался, что клюю носом.
В последний раз я, кажется, заснул всерьез, вот и солнце что-то далеко передвинулось в небе.