Я взглянул на вересковый прутик и с трудом подавил крик: я увидел, что обманул доверие товарища.
У меня голова пошла кругом от страха и стыда; но от того, что представилось моему взору, когда — я огляделся по сторонам, у меня оборвалось сердце.
Да, верно: пока я спал, на болота спустился отряд конников, и теперь, растянувшись веером, они двигались на нас с юго-востока и по нескольку раз проезжали взад и вперед там, где вереск рос особенно густо.
Когда я разбудил Алана, он глянул сперва на всадников, потом на отметину, на солнце и из-под насупленных бровей метнул в меня единственный, мгновенный взгляд, недобрый и вместе тревожный; вот и все, больше он ничем меня не упрекнул.
— Что теперь делать? — спросил я.
— Придется поиграть в прятки, — сказал Алан.
— Видишь вон ту гору? — И он указал на одинокую вершину на горизонте к северо-востоку.
— Вижу.
— Вот туда и двинемся, — сказал он.
— Она зовется Бен-Элдер; дикая, пустынная гора, полно бугров и расселин, и, если мы сумеем пробиться к ней до утра, еще не все пропало.
— Так ведь, Алан, двигаться-то надо прямо наперерез солдатам! — воскликнул я.
— Само собой, — сказал он, — но ежели нас загонят обратно в Эпин, нам обоим конец.
А потому, друг Дэвид, не мешкай!
И с непостижимым проворством, как будто привык так двигаться с пеленок, он пополз вперед на четвереньках.
Мало того, он еще все время вилял по низинкам, где нас трудней было заметить.
Иные из них были выжжены дотла или, во всяком случае, опалены пожарами; нам в лицо (а лица-то были у самой земли) взвивалась слепящая, удушливая пыль, тонкая, как дым.
Воду мы давно выпили, а когда бежишь на четвереньках, силы быстро иссякают, охватывает всепоглощающая усталость, тело ноет и руки подламываются под твоей тяжестью.
Время от времени, где-нибудь за пышным вересковым кустом, мы минуту-другую отлеживались, переводили дух и, чуть раздвинув ветки, смотрели на драгун.
Нас не обнаружили, во всяком случае, взвод — а верней, помоему, полвзвода — ехал все в том же направлении, растянувшись мили на две, тщательно прочесывая вереск на своем пути.
Я пробудился как раз вовремя; еще немного, и мы не могли бы проскочить стороной, оставалось бы бежать прямо перед ними.
Да и так нас грозила выдать малейшая случайность; то и дело, когда из вереска, хлопая крыльями, поднималась куропатка, мы замирали на месте, боясь вздохнуть.
Боль и слабость во всем теле, тяжкие удары сердца, исцарапанные руки, резь в глазах и в горле от едкой неоседающей пыли скоро сделались столь непереносимы, что я бы с радостью сдался.
В одном только страхе перед Аланом черпал я подобие мужества, помогавшее идти вперед.
Сам же он (следует помнить, что он был связан в движениях плащом) вначале густо покраснел, но мало-помалу сквозь краску пятнами проступила бледность; дыхание с клекотом и свистом вырывалось из его груди; а голос, когда на коротких остановках он мне нашептывал на ухо свои наблюдения, звучал, как хрип загнанного зверя.
Зато дух его не дрогнул, живости ничуть не поубавилось, я невольно дивился выносливости этого человека.
Наконец-то в ранних сумерках заслышали мы зов трубы и, глянув назад сквозь вереск, увидели, что взвод съезжается.
Спустя немного солдаты разложили костер и стали лагерем на ночлег где-то среди пустоши.
И тогда я взмолился, я воззвал к Алану, чтобы он разрешил лечь и выспаться.
— Нынче ночью нам не до сна! — сказал Алан.
— Отныне эти самые верховые, которых ты проспал, займут все высоты по краю пустоши, и ни единой душе не выбраться из Эпина, разве что птичкам легкокрылым.
Мы проскочили только-только; так неужто уступить, что выиграно?
Нет, милый, когда придет день, он нас с тобой застанет в надежном месте на Бен-Элдере.
— Алан, — сказал я, — воли мне не занимать, сил не хватает.
Кабы мог, пошел бы; но чем хотите вам клянусь, не могу.
— Что ж, ладно, — сказал Алан.
— Я тебя понесу.
Я глянул, не в насмешку ли это он, но нет, невеличка Алан говорил всерьез; и при виде такой неукротимой решимости я устыдился.
— Хорошо, ведите! — сказал я.
— Иду.
Он бросил мне быстрый взгляд, как бы говоря:
"Молодчина, Дэвид! ", — и снова во весь дух устремился вперед.
С приходом ночи стало прохладней и даже (правда, ненамного) темнее.
Ни единого облачка не осталось на небе; июль только еще начинался, а места как-никак были северные; правда, в самый темный час такой ночи. пожалуй, читать трудновато, и все-таки я сколько раз видал, как в зимний полдень бывает темнее.
Пала обильная роса, напоив пустошь влагой, словно дождик; на время это меня освежило.
Когда мы останавливались, чтобы отдышаться и я успевал вобрать в себя окружающее — прелесть ясной ночи, очертания прикорнувших холмов, костер, догорающий позади, точно пламенная сердцевина пустоши, — меня охватывала злость, что я вынужден в муках влачиться по земле и, как червь, извиваться в пыли.
Читаешь книжки и поневоле думаешь, что немногие из тех, кто водит пером по бумаге, когда-либо по-настоящему уставали, не то об этом писали бы сильней.
Моя судьба, в прошлом ли, в будущем, не трогала меня сейчас; я вряд ли сознавал, что есть на свете такой юнец по имени Дэвид Бэлфур; я и не помышлял о себе, а только с отчаянием думал про каждый новый шаг, который, конечно, будет для меня последним, и с ненавистью про Алана, который тому причиной.
Алан не ошибся, избрав поприще военного; недаром ремесло военачальника — принуждать людей идти и не отступать, покоряясь чужой воле, хотя, будь у них выбор, они полегли бы на месте, равнодушно подставили себя под пули.
Ну, а из меня, наверно, получился бы неплохой солдат; ведь за все эти часы мне ни разу не пришло на ум, что можно ослушаться, я не видел иного выбора, как повиноваться, пока есть силы, и умереть, повинуясь.
Вечность спустя забрезжило утро; самая страшная опасность теперь была позади, и мы могли шагать по земле как люди, а не пресмыкаться как бессмысленные твари.