Тем временем дядя, наклонясь к огню, вертел в руках письмо.
— Ты знаешь, что там писано? — вдруг спросил он.
— Печать цела, сэр, — отозвался я. — Вы сами видите.
— Так-то оно так, — сказал он. — Но что-то же привело тебя сюда?
— Пришел отдать письмо.
— Ну да! — с хитрой миной произнес он. — И, для себя, надо думать, имел кой-какие виды?
— Не скрою, сэр, — сказал я, — когда мне сообщили, что со мной в родстве состоятельные люди, я и вправду понадеялся, что они мне помогут в жизни.
Но я не побирушка, я от вас не жду подаяний, во всяком случае, таких, какие дают скрепя сердце.
Не глядите, что я бедно одет, — и у меня есть друзья, которые только рады будут мне помочь.
— Та-та-та, порох! — сказал дядя Эбенезер. — Не кипятись понапрасну.
Мы еще поладим как нельзя лучше.
И, Дэви, дружок, если ты больше не хочешь каши, я ее, пожалуй, прикончу сам.
М-мм, знатная еда овсянка, — продолжал он, согнав меня с табуретки и отобрав у меня ложку, — здоровая еда, вкусная.
— Он скороговоркой пробубнил молитву и принялся за кашу.
— Отец твой, помнятся, любитель был поесть. Не то чтобы обжора, но едок отменный, а я — нет: клюну разок-другой и сыт.
— Он отхлебнул пива и, как видно, вспомнив про долг гостеприимства, предложил: — Если хочешь промочить горло, вода за дверью.
Я ничего не ответил на это и продолжал стоять, не двигаясь, пристально глядел на дядю и еле сдерживался от гнева.
Дядя же продолжал поспешно набивать себе рот, а сам то и дело косился на мои башмаки, на грубые, деревенской вязки чулки.
Один лишь раз он отважился посмотреть выше, наши взгляды встретились, и у дяди смятенно забегали глаза, как у карманного воришки, пойманного с поличным.
Это навело меня на размышления: не потому ли он держится так несмело, что отвык бывать на людях, а когда немного освоится, это пройдет и мой дядя обернется совсем другим.
Меня вывел из раздумья его скрипучий голос:
— И давно умер твой отец?
— Вот уже три недели, сэр, — ответил я.
— Он был себе на уме, Александр, — потайной человек, молчун, — продолжал дядя.
— В молодости, бывало, от него слова не дождешься.
Небось, и про меня не много говорил?
— Я и не знал, что у него есть брат, сэр, пока вы сами не сказали.
— Ай-яй-яй! — сказал Эбенезер.
— Неужели и про Шос не рассказывал?
— Даже названия не поминал, сэр.
— Подумать! — сказал мой дядя.
— Удивительно, что за человек!
При всем том он был, казалось, на редкость доволен, не знаю только, собою ли, мной или таким удивительным поведением моего отца.
Одно было очевидно: то неприязненное, даже враждебное чувство, которое на первых порах внушала ему моя особа, по-видимому, начинало проходить; во всяком случае, немного погодя он вскочил на ноги, подошел ко мне сзади и бодро хлопнул по плечу.
— Дай срок, мы еще славно поладим! — вскричал он.
— Я, право, рад, что впустил тебя в дом.
Ну, а теперь ступай в постель.
Как ни странно, он не стал зажигать лампу или свечу, а, выйдя в темную прихожую, начал ощупью, тяжело дыша, подниматься по лестнице, потом остановился возле какой-то двери и отпер ее.
Я кое-как вслепую ковылял сзади и едва не наступил ему на пятки, а он, объявив, что здесь будет моя комната, пригласил меня войти.
Я так и сделал, но через несколько шагов остановился и попросил огня, чтобы лечь спать при свете.
— Та-та-та! — сказал дядя Эбенезер. — При эдакойто луне!
— Ни луны, ни звезд, сэр, — возразил я. — Тьматьмущая, кровати не видно.
— Та-та-та, вздор! — сказал он.
— Если что не по мне, так это огонь в доме.
Смерть боюсь пожаров.
Покойной тебе ночи, Дэви, дружок любезный.
И, не дав мне ни секунды для новых возражений, он потянул на себя дверь, и я услышал, как он запирает меня снаружи.
Я не знал, смеяться мне или плакать.
В комнате было холодней, чем в колодце, а кровать, когда я нашарил ее в темноте, оказалась сырой, как торфяное болото; хорошо еще, что я захватил с собой плед и узелок; завернувшись в плед, я улегся прямо на полу возле массивной кровати и мгновенно уснул.
Едва забрезжил рассвет, я открыл глаза и увидел, что нахожусь в просторной комнате, оклеенной тисненой кожей; комната была уставлена великолепной, обитой гобеленами мебелью и освещалась тремя большими окнами.