Несмотря на это, он остался не в духе, косился на меня неприязненно и всякий раз что-то бормотал себе под нос.
И верно, нельзя не признать, что щепетильность моя и слова, в коих я о ней объявил, отдавали пресвитерианским душком и не очень-то были кстати в обществе вольных горских якобитов.
От коньяку, от оленины я что-то отяжелел; и едва улегся на вересковое ложе, как впал в странное забытье, в котором и пребывал почти все время, пока мы гостили в Клети.
Порою, очнувшись ненадолго, я осознавал, что происходит; порой различал лишь голоса или храп спящих, наподобие бессвязного лопотания речки; а пледы на стене то опадали, то разрастались вширь, совсем как тени на потолке от горящего очага.
Наверно, я изредка разговаривал или выкрикивал что-то, потому что, помнится, не раз с изумлением слышал, что мне отвечают; не скажу, правда, чтобы меня мучил один какойнибудь кошмар, а только глубокое отвращение; и место, куда я попал, и постель, на которой покоился, и пледы на стене, и голоса, и огонь в очаге, и даже сам я был себе отвратителен.
Призван был прислужник-брадобрей, он же и лекарь, дабы предписать лекарство; но так как объяснялся он по-гэльски, до меня из его заключения не дошло ни слова, а спрашивать перевод я не стал, так скверно мне было.
Я ведь и без того знал, что болен, прочее же меня не трогало.
Пока дела мои были плохи, я слабо различал, что творится вокруг.
Знаю только, что Клуни с Аланом почти все время сражались в карты, и твердо уверен, что сначала определенно выигрывал Алан; мне запомнилось, как я сижу в постели, они азартно играют, а на столе поблескивает груда денег, гиней, наверно, шестьдесят, когда не все сто.
Чудно было видеть такое богатство в гнезде, свитом на крутой скале меж стволами живых деревьев.
И я еще тогда подумал, что Алан ступил на шаткую почву с таким борзым конем, как тощий зеленый кошелек, в котором нет и пяти фунтов.
Удача, видно, отвернулась от него на второй день.
Незадолго до полудня меня, как всегда, разбудили, чтобы покормить, я, как всегда, отказался, и мне дали выпить какого-то горького снадобья, назначенного брадобреем.
Сквозь открытую дверь мой угол заливало солнце, оно слепило и тревожило меня.
Клуни сидел за столом и мусолил свою колоду.
Алан нагнулся над постелью, так что лицо его оказалось возле самых моих глаз; моему воспаленному, горячечному взору оно представилось непомерно огромным.
Он попросил, чтобы я ссудил ему денег.
— На что? — спросил я.
— Просто так, в долг.
— Но для чего? — повторил я.
— Не понимаю.
— Да что ты, Дэвид, — сказал Алан. — Неужто мне денег в долг пожалеешь?
Ох, надо бы пожалеть, будь я в здравом уме!
Но я ни о чем другом не думал, лишь бы прогнать от себя это огромное лицо, — и отдал ему деньги.
На третье утро, когда мы пробыли в Клети двое суток, я пробудился с чувством невыразимого облегчения, конечно, разбитый и слабый, но вещи видел уже в естественную величину и в истинном их повседневном обличье.
Больше того, мне и есть захотелось, и с постели я встал без чьей-либо помощи, а как позавтракали, вышел из Клети и сел на опушке.
День выдался серенький, в воздухе веяла мягкая прохлада, и я пронежился целое утро, встряхиваясь лишь, когда мимо, с припасами и донесениями, проходили клуневы слуги и лазутчики; окрест сейчас было спокойно, и Клуни, можно сказать, царствовал почти в открытую.
Когда я воротился, они с Аланом, отложив карты, допрашивали прислужника; глава клана обернулся и что-то сказал мне по-гэльски.
— По-гэльски не разумею, сэр, — отозвался я.
После злополучной размолвки из-за карт, что бы я ни сказал, что бы ни сделал, все вызывало у Клуни досаду.
— Коли так, у имени вашего разумения побольше, чем у вас, — сердито буркнул он, — потому что это доброе гэльское имечко.
Ну, да не в том суть.
Мой лазутчик показывает, что на юг путь свободен, только вопрос, достанет ли у вас сил идти.
Я видел карты на столе, но золота и след простыл, только гора надписанных бумажек, и все на клуневой стороне.
Да и у Алана вид был чудной, словно он чемто недоволен; и дурное предчувствие овладело мною.
— Не скажу, чтобы я совсем был здоров, — ответил я и посмотрел на Алана, — а впрочем, у нас есть немного денег, и с ними мы себе изрядно облегчим путь.
Алан прикусил губу и уставился в землю.
— Дэвид, знай правду, — молвил он наконец. — Деньги я проиграл.
— И мои тоже? — спросил я.
— И твои, — со стоном сказал Алан.
— Зачем только ты мне их дал!
Я сам не свой, как дорвусь до карт.
— Ба-ба-ба! — сказал Клуни.
— Все это вздор; подурачились, и только.
Само собой, деньги вы получите обратно, хоть вдвое больше, коли не побрезгуете.
На что б это было похоже, если б я их взял себе!
Слыханное ли дело, чтобы я ставил палки в колеса джентльменам в таком положении, как ваше! Куда бы это годилось! — уже во весь голос гаркнул Клуни, весь побагровел и принялся выкладывать золотые из карманов.
Алан ничего не сказал, только все смотрел в землю.
— Может, на минутку выйдем, сэр? — сказал я.
Клуни ответил: «С удовольствием», — и, точно, сразу пошел за мной, но лицо у него было хмурое и раздосадованное.