— А теперь, сэр, — сказал я, — раньше всего я должен принести вам признательность за ваше великодушие.
— Несусветная чушь! — вскричал Клуни.
— Великодушие какое-то выдумал… Нехорошо получилось, конечно, да что прикажете делать — загнали в клетушку, точно овцу в хлев, — только и остается, что посидеть за картами с друзьями, когда в кои-то веки залучишь их к себе!
А если они проиграют, то и речи быть не может… — Тут он запнулся.
— Вот именно, — сказал я. — Если они проиграют, вы им отдаете деньги; а выиграют, так ваши уносят в кармане!
Я уж сказал, что склоняюсь пред вашим великодушием; и все же, сэр, мне до крайности тяжело оказаться в таком положении.
Наступило короткое молчание; Клуни тщился что-то сказать, но так и не выговорил ни слова.
Только лицо его с каждым мгновением сильней наливалось кровью.
— Я человек молодой, — сказал я, — и вот я у вас спрашиваю совета.
Посоветуйте мне как сыну.
Мой друг честь по чести проиграл свои деньги, а до этого, опятьтаки честь по чести, куда больше выиграл у вас. Могу я взять их назад?
Хорошо ли будет так поступить?
Ведь как ни поверни, сами понимаете, гордость моя при том пострадает.
— Да и для меня нелестно получается, мистер Бэлфур, — сказал Клуни. — По-вашему выходит, я вроде как сети расставляю бедным людям, им в ущерб.
А я не допущу, чтобы мои друзья в моем доме терпели оскорбления — да-да! — И вдруг вспылил: — Или наносили оскорбления, вот так!
— Видите, сэр, значит, не совсем я напрасно говорил: карты — никчемное занятие для порядочных людей.
Впрочем, я жду, что вы мне присоветуете.
Ручаюсь, если Клуни кого и ненавидел сейчас, так это Дэвида Бэлфура.
Он смерил меня воинственным взглядом, и резкое слово готово было сорваться с его уст.
Но то ли молодость моя его обезоружила, то ли пересилило чувство справедливости… Спору нет, положение было унизительное для всех, и не в последнюю очередь для Клуни; тем больше ему чести, что сумел выйти из него достойно.
— Мистер Бэлфур, — сказал он, — больно вы на мой вкус велеречивы да обходительны, но при всем том в вас живет дух истого джентльмена.
Вот вам честное мое слово: можете брать эти деньги — я и сыну сказал бы то же, — а вот и моя рука.
ГЛАВА XXIV
ПО ТАЙНЫМ ТРОПАМ ССОРА
Под покровом ночи нас с Аланом переправили через Лох-Эрихт и повели вдоль восточного берега в другой тайник у верховьев Лох-Ранноха, а провожал нас один прислужник из Клети.
Этот молодец нес все наши пожитки и еще Аланов плащ в придачу и с эдакой поклажей трусил себе рысцой, как крепкая горская лошадка с охапкой сена; я давеча едва ноги волочил, хотя нес вдвое меньше; а между тем доводись нам помериться силами в честной схватке, я одолел бы его играючи.
Конечно, совсем иное дело шагать налегке; кабы не это ощущение свободы и легкости, я, пожалуй, вовсе не смог бы идти.
Я только что поднялся с одра болезни, ну, а обстоятельства наши были отнюдь не таковы, чтобы воодушевлять на богатырские усилия: путь пролегал по самым безлюдным и унылым местам Шотландии, под ненастными небесами, и в сердцах путников не было согласия.
Долгое время мы ничего не говорили, шли то бок о бок, то друг за другом с каменными лицами; я — злой и надутый, черпая свои невеликие силы в греховных и неистовых чувствах, обуревавших меня; Алан — злой и пристыженный, пристыженный тем, что спустил мои деньги; злой оттого, что я так враждебно это принял.
Мысль о том, чтобы с ним расстаться, преследовала меня все упорнее, и чем больше она меня прельщала, тем отвратительней я становился сам себе.
Ведь что бы Алану повернуться и сказать: «Ступай один, моя опасность сейчас страшнее, а со мной опасней и тебе», — и благородно, и красиво, и великодушно.
Но самому обратиться к другу, который тебя, бесспорно, любит, и заявить:
«Ты в большой опасности, я — не очень; дружество твое мне обуза, так что выкручивайся как знаешь и сноси тяготы в одиночку…» — нет, ни за что; о таком про себя подумаешь, и то вон щеки пылают!
А все-таки Алан поступил как ребенок и, что хуже всего, ребенок неверный.
Выманить у меня деньги, когда я лежал почти в беспамятстве, само по себе немногим лучше воровства; да еще, изволите видеть, бредет себе рядышком, гол как сокол, и без зазрения совести метит поживиться деньгами, которые мне, по его милости, пришлось выклянчить.
Понятное дело, я не отказывался с ним поделиться, да только зло брало, что он принимал это как должное.
Вот вокруг чего вертелись все мои мысли, но заикнуться о расставании иль деньгах означало бы проявить черную неблагодарность.
Потому, избрав меньшее из двух зол, я молчал как рыба, даже глаз не поднимал на своего спутника, разве что косился исподтишка.
В конце концов на том берегу Лох-Эрихта по дороги сквозь ровные камышовые плавни, где идти было ненужно, Алан не выдержал и шагнул ко мне.
— Дэвид, — сказал он, — не дело друзьям так себя вести из-за маленькой неприятности.
Я должен сознаться, что раскаиваюсь, ну и дело с концом.
А теперь, если у тебя что накопилось на душе, лучше выкладывай.
— У меня? — процедил я. — Ровным счетом ничего.
Он как будто погрустнел, что я и отметил с подленьким злорадством.
— Погоди, — сказал он дрогнувшим голосом, — ведь я же говорю, что виноват.
— Еще бы не виноваты, — хладнокровно отозвался я. — Надеюсь, вы отдадите мне должное, что я вас ни разу не попрекнул.
— Ни разу, — сказал Алан. — Ты хуже сделал, и сам это знаешь.
Может быть, разойдемся врозь?
Ты как-то помянул об этом.
Может быть, снова скажешь?