По дороге я то и дело заглядывался на противоположный берег и тихонько вздыхал; Алан же, хотя меня это в тот час не слишком занимало, погрузился в задумчивость.
Но вот он стал на полпути.
— Приметил ты девушку, у которой, мы это покупали? — спросил он, похлопав по узелку.
— А как же, — ответил я. — Девица хоть куда.
— Тебе понравилась? — вскричал он.
— Э, друг Дэвид, вот славная новость.
— Ради всего святого, почему? — спросил я.
— Нам-то что от того?
— А вот что, — сказал Алан, и в глазах его заплясали знакомые мне бесенята.
— Я, понимаешь, питаю надежду, что теперь мы сумеем заполучить лодку.
— Если б наоборот, тогда еще пожалуй, — сказал я.
— Это по-твоему, — сказал Алан.
— Я же не хочу, чтоб девчонка в тебя влюбилась, Дэвид, пускай только пожалеет; а для этого вовсе не требуется, чтобы ты пред нею предстал красавцем.
Дай-ка я посмотрю, — он придирчиво оглядел меня со всех сторон.
— Да, быть бы тебе еще малость побледнее, а впрочем, вполне сгодишься: не то калека сирый, не то огородное пугало — словом, в самый раз.
А ну, направо кру-гом, шагом марш назад в трактир добывать себе лодку!
Я, смеясь, повернул вслед за ним.
— Дэвид Бэлфур, — сказал он, — ты у нас, на свой лад, большой весельчак, и такая работенка тебе, спору нет, — одна потеха.
При всем том, из любви к моей шкуре (а к твоей собственной и подавно), ты уж сделай одолжение, отнесись к этой затее серьезно.
Я, правда, собрался тут разыграть одну шутку, да подоплека-то у нее нешуточная: по виселице на брата.
Так что сделай милость, заруби себе это на носу и держись соответственно случаю.
— Ладно уж, — сказал я, — будь по-вашему.
На краю селения Алан велел мне взять его под руку и повиснуть на нем всей тяжестью, будто я совсем изнемог; а когда он толкнул ногой дверь трактира, он уже почти внес меня в дом на руках.
Служаночку (как того и следовало ожидать), кажется, озадачило, что мы воротились так скоро, но Алан без всяких объяснений подвел меня к стулу, усадил, потребовал стаканчик виски, споил мне маленькими глотками, потом наломал кусочками хлеб и сыр и стал кормить меня, как нянька, и все это с проникновенным, заботливым, сострадающим видом, который и судью сбил бы с толку.
Ничего удивительного, что служанка не осталась равнодушной к столь трогательной картине: бедный, поникший, обессиленный юноша и возле него — отечески нежный друг.
Она подошла и встала рядом, опершись на соседний стол.
— Что это с ним стряслось? — наконец спросила она.
Алан, к великому моему изумлению, накинулся на нее чуть ли не с бешенством.
— Стряслось?! — рявкнул он.
— Парень отшагал столько сотен миль, сколько у него волос в бороде не наберется, и спать ложился не на сухие простыни, а куда чаще в мокрый вереск.
Она еще спрашивает, что стряслось!
Стрясется, я думаю!
«Что стряслось», скажет тоже!.. — И, недовольно бурча себе под нос, снова принялся меня кормить.
— Молод он еще для такого, — сказала служанка.
— Куда уж моложе, — ответил, не оборачиваясь, Алан.
— Ему верхом бы, — продолжала она.
— А где я возьму для него коня? — вскричал Алан, оборачиваясь к ней с тою же показной свирепостью.
— Красть, по-твоему, что ли?
Я думал, что от такой грубости она обидится и уйдет — она и впрямь на время умолкла.
Но мой приятель мой хорошо знал, что делает; как ни прост он был в делах житейских, а на проделки вроде этой в нем плутовства было хоть отбавляй.
— А вы из благородных, — сказала она наконец, — но всему видать.
— Если и так, что с того? — сказал Алан, чуть смягчившись (по-моему, помимо воли) при этом бесхитростном замечании.
— Ты когда-нибудь слыхала, чтобы от благородства водились деньги в кармане?
В ответ она вздохнула, словно сама была знатная дама, лишенная наследства.
— Да уж, — сказала она. — Что правда, то правда.
Между тем, досадуя на роль, навязанную мне, я сидел, как будто язык проглотил, мне и стыдно было и забавно; но в этот миг почему-то сделалось совсем невмоготу, и я попросил Алана более не беспокоиться, потому что мне уже легче.
Слова застревали у меня в глотке; я всю жизнь терпеть не мог лжи, однако для Алановой затеи само замешательство мое вышло кстати, ибо служаночка, бесспорно, приписала мой охрипший голос усталости и недомоганию.
— Неужто у него родни никого нет? — чуть не плача, спросила она.
— Есть-то есть, но как к ней доберешься! — вскричал Алан. — Есть родня, и притом богатая, и спал бы мягко, и ел сладко, и лекари бы пользовали самолучшие, а вот приходится ему шлепать по грязи и ночевать в вереске, как последнему забулдыге.
— А почему так? — спросила девушка.