Мистер Эбенезер, всеобщий баловень, привыкший к обожанию, был, надо полагать, твердо уверен, что покорит ее сердце, и, когда понял, что обманулся, закусил удила.
Вся округа знала о его муках; то он валился в постель от сердечного недуга, а безмозглое семейство его в слезах толпилось у изголовья; то бродил из одного кабака в другой, изливая свои печали каждому встречному и поперечному.
Ваш батюшка, мистер Дэвид, был человек добрый, но слабодушный, непозволительно слабодушный; всю эту дурь он принял всерьез и в один прекрасный день, изволите ли видеть, ради брата отказался от дамы сердца.
Девица сия, однако, была много умнее — это вам от нее, видно, достался ваш превосходный здравый смысл — и не пожелала, чтобы ею перебрасывались, как мячом.
Оба молили ее на коленях, и дело кончилось тем, что она и тому и другому указала на дверь.
То было в августе — подумать только, в тот самый год, как я воротился из колледжа!
Да, препотешная, верно, была картинка!
Мне и самому подумалось, что это дурацкая история, но тут был замешан мой отец, и этого нельзя было забывать.
— Согласитесь, сэр, в ней присутствует и трагический оттенок, — сказал я.
— Нисколько, сударь мой, нисколько, — возразил стряпчий.
— Ибо трагедия предполагает предметом спора нечто значительное, нечто dignus vindice nodus . Здесь же вся каша заварилась по прихоти молодого осла, которого не в меру избаловали и которому ничто так не пошло б на пользу, как если бы его стреножить и угостить кнутом.
Однако ваш батюшка придерживался иного взгляда; он шел на одну уступку за другой, меж тем как дядя ваш все необузданнее предавался приступам уязвленного себялюбия, и завершилось все своеобразным соглашением между ними, губительные последствия коего вам довелось за последнее время столь болезненно ощутить на себе.
Одному брату досталась избранница, другому — имение.
Знаете ли, мистер Дэвид, много ведется разговоров о великодушии и милосердии, а я вот частенько думаю, что на подобном жизненном распутье счастливейший исход бывает, когда идут за советом к законнику и принимают все, что полагается по закону.
Во всяком случае, донкихотский поступок вашего отца, несправедливый в самом корне своем, породил чудовищный выводок несправедливостей.
Родители ваши до самой смерти прозябали в бедности, вам было отказано в должном воспитании, а каково тем временем пришлось арендаторам имения Шос!
И каково (хотя меня это не слишком беспокоит) пришлось тем временем мистеру Эбенезеру!
— Но это и есть самое поразительное, — сказал я, — что человек способен был настолько измениться.
— И да и нет, — сказал мистер Ранкилер.
— Это естественно, по-моему.
У него не было причин считать, что он сыграл достойную роль.
Те, кто все знал, от него отшатнулись, а кто не знал, видя, что один брат исчез, а другой завладел поместьем, пустили слухи об убийстве, так что он остался в полном одиночестве.
Деньги — вот все, чего он добился от этой сделки; что же, тем выше стал он ценить деньги.
Он был себялюбец в молодые лета и ныне, в старости, остался себялюбец, а во что выродились его высокие чувства и утонченные манеры, вы видели сами.
— Ну, а в какое положение, сэр, все это ставит меня? — спросил я.
— Поместье, безусловно, ваше, — отвечал стряпчий.
— Что бы там ваш батюшка ни подписал, наследником остаетесь вы.
Однако дядя у вас таков, что будет оспаривать неоспоримое и, вероятней всего, попробует утверждать, что вы не тот, за кого себя выдаете.
Тяжба в суде всегда обходится дорого, при семейной же тяжбе неизбежна постыдная огласка. Кроме того, случись, что вскроется хоть доля правды о ваших похождениях с мистером Томсоном, мы же на этом можем и обжечься.
Похищение, разумеется, было бы для нас решающим козырем, если б его удалось доказать.
А доказать его, пожалуй, будет трудно, и мой совет, памятуя обо всем этом, решить дело с вашим дядей полюбовно, даже, возможно, дать ему дожить свой век в замке Шос, где он за двадцать пять лет пустил глубокие корни, и удовольствоваться покамест солидным обеспечением.
Я сказал, что охотно пойду на уступки и что, естественно, менее всего желал бы предавать гласности семейные дрязги.
А между тем в голове моей начал понемногу созревать замысел, который лег потом в основу наших действий.
— Стало быть, важней всего заставить его признаться, что он виновник похищения? — спросил я.
— Определенно, — сказал мистер Ранкилер, — и лучше, чтоб не в зале суда.
Сами подумайте, мистер Дэвид: конечно, мы могли бы отыскать каких-то матросов с «Завета», которые покажут под присягой, что вас держали взаперти, но стоит им встать на свидетельское место, и мы более не в силах будем ограничить их показания, и кто-нибудь уж непременно обронит словцо про вашего друга мистера Томсона.
А это (судя по тому, что я слыхал от вас) не весьма желательно.
— Знаете, сэр, — сказал я, — кажется, я кое-что надумал.
И я раскрыл ему свой замысел.
— Да, но тут, как я понимаю, неминуема моя встреча с этим Томсоном? — сказал он, когда я замолчал.
— Думаю, да, сэр, — сказал я.
— Вот ведь беда! — вскричал он, потирая лоб.
— Ах ты, беда какая!
Нет, мистер Дэвид, боюсь, что замысел ваш неприемлем.
Я ничего не хочу сказать против вашего друга, я ничего предосудительного про мистера Томсона не знаю, а если б знал — заметьте себе, мистер Дэвид, — мой долг повелевал бы мне его схватить.
Судите ж сами: есть ли нам резон, встречаться?
Как знать, а вдруг на нем лежит еще иная вина?
А вдруг он вам не все сказал?
Вдруг его и зовут вовсе не Томсон! — вскричал, хитро мне подмигнув, стряпчий. — Такой народец походя себе подцепит больше имен, чем иной ягод с ветки боярышника.
— Вам решать, сэр, — сказал я.