Меж тем он первые минуты изучал ночного гостя в молчании, а когда заговорил, то нетвердым голосом, как будто чуя подвох.
— Кто там? — проговорил он.
— Добрые люди по ночам не шатаются, а с ночными птицами у меня разговор короткий.
Чего надо?
А не то у меня и мушкетон имеется.
— Это не вы ли, мистер Бэлфур? — отозвался Алан, отступая назад и вглядываясь в темное окно.
— Поосторожнее там с мушкетоном, штука ненадежная, не ровен час, выстрелит.
— Чего надо-то? И кто вы сами будете? — со злобой проскрипел дядя.
— Имя свое мне нет особой охоты горланить на всю округу, — сказал Алан, — а вот что мне здесь надобно, это дело другого рода, и скорей вас затрагивает, нежели меня. Коли угодно, извольте, переложу на музыку и вам спою.
— Какое там еще дело? — спросил дядя.
— Дэвид, — молвил Алан.
— Что? Что такое? — совсем другим голосом спросил дядя.
— Ну как, полным именем называть, что ли? — сказал Алан.
Наступило молчание.
— Пожалуй, впущу-ка я вас в дом, — неуверенно проговорил дядя.
— Еще бы не впустить, — сказал Алан. — Только вопрос, пойду ли я.
Вот что я вам скажу: лучше потолкуем мы с вами об этом деле прямо тут, на пороге — причем либо так, либо никак, понятно? У меня, знаете, упрямства будет не меньше вашего, а родовитости гораздо поболе.
Такой поворот событий обескуражил Эбенезера; какое-то время он молча осваивался, потом сказал:
— Ну, что поделаешь, раз надо, так надо, — и затворил окно.
Однако же прошел немалый срок, покуда он спустился с лестницы, и еще больший — пока отомкнул все замки, коря себя (я полагаю) и терзаясь новыми приступами страха на каждой ступеньке, перед каждым засовом и крюком.
Но наконец послышался скрип петель: как видно, дядя со всяческими предосторожностями протиснулся за порог и (видя, что Алан отошел на несколько шагов) уселся на верхней ступеньке с мушкетоном наготове.
— Вы берегитесь, — сказал он, — мушкетон заряжен, шаг сделаете — и считайте, что вы покойник.
— Ух ты! — отозвался Алан. — До чего любезно сказано.
— А что, — сказал дядя, — обстоятельства настораживают, стало быть, мне и след держаться настороже.
Ну, значит, уговорились — теперь можете выкладывать, с чем пришли.
— Что ж, — начал Алан, — вы, как человек догадливый, верно, смекнули уже, что я родом из горного края.
Имя мое к делу не относится, скажу только, что моя родная земля не столь далеко от острова Малл, о котором вы, думаю, слыхали.
Случилось так, что в местах этих разбилось судно, а на другой день один мой родич собирал по отмелям обломки на топливо да вдруг и натолкнись на юнца, утопленника, стало быть.
Ну, откачал он малого; потом кликнул других, и упрятали они того юнца в развалины старого замка, где и сидит он по ею пору, а содержать его моим родным обременительно.
Родня у меня — народ вольный, закон блюдет не так строго, как кое-кто; проведали они, что юнец из порядочной семьи и вам, мистер Бэлфур, родной племянник, да и попросили, чтоб я к вам заглянул и столковался на сей счет.
Могу вас сразу упредить, что если мы не придем к согласию, едва ли вы когда еще с ним свидитесь.
Потому что родичи мои, — просто прибавил Алан, — достатком похвалиться не могут.
Дядя прочистил горло.
— Печаль невелика, — сказал он.
— Он и всегда-то малый был никчемный, так чего ради мне его вызволять?
— Ага, вижу я, куда вы гнете, — сказал Алан. — Прикидываетесь, будто вам дела нет, чтобы сбавить выкуп.
— Ничуть не бывало, — сказал дядя, — это чистая правда.
Судьба малого меня ничуть не трогает, никаких выкупов я платить не собираюсь, так что по мне хоть на мыло его пускайте.
— Черт побери, сэр, родная кровь — не шутка! — вскричал Алан.
— Как можно отринуть братнина сына, ведь это стыд и позор! А коли вы и решитесь на это, не очень-то, я полагаю, вас будут жаловать — в здешних краях, если прознают.
— Меня и так не очень жалуют, — сказал Эбенезер. — Да и потом, откуда людям дознаться?
Конечно уж, не от меня и не от вас или от ваших родичей.
Так что пустой это разговор, мил человек.
— Тогда, значит, сам Дэвид расскажет, — сказал Алан.
— Это как же? — встревожился дядя.
— А вот так, — сказал Алан.
— Мои родичи, понятно, племянничка вашего продержат лишь до тех пор, пока есть надежда за него выручить деньги, а коль такой надежды нет, я больше чем уверен, его отпустят на все четыре стороны, и пропади он пропадом!
— Нет, эдак тоже ни к чему, — сказал дядя.
— Меня это не особо устроит.
— Так я и знал, — сказал Алан.