Вместо ответа хозяйка залилась слезами и, горестно всхлипывая при каждом слове, простонала:
— Дали ему… десять лет… неделю тому назад…
— Ну вот видите! — сказал Швейк. — Значит, семь дней уже отсидел.
— Он был такой… осторожный! — рыдала хозяйка.
— Он сам это всегда о себе говорил…
Посетители пивной упорно молчали, словно тут до сих пор блуждал дух Паливца, призывая к еще большей осторожности.
— Осторожность — мать мудрости, — сказал Швейк, усаживаясь за стол и пододвигая к себе кружку пива, в пене которого образовалось несколько дырочек: туда капнули слезы жены Паливца, когда она несла пиво на стол.
— Ныне время такое, приходится быть осторожным.
— Вчера у нас было двое похорон, — попытался перевести разговор на другое церковный сторож от св. Аполлинария.
— Видать, помер кто-нибудь! — заметил другой посетитель. Третий спросил:
— Покойного-то на катафалке везли?
— Интересно, — сказал Швейк, — как будут происходить военные похороны во время войны?
Посетители поднялись, расплатились и тихо вышли.
Швейк остался наедине с пани Паливцевой.
— Не представляю себе, — произнес Швейк, — чтобы невинного осудили на десять лет.
Правда, однажды невинного приговорили к пяти годам, такое я слышал, но на десять — это уж, пожалуй, многовато!
— Что же поделаешь, ведь мой-то признался, — плакала жена Паливца.
— Как он здесь говорил об этих мухах и портрете, так и в управлении и на суде повторил.
Вызвали меня свидетельницей, да что я могла им сказать, когда мне заявили, что я имею право отказаться от свидетельских показаний, потому что нахожусь в родственных отношениях со своим мужем… Я перепугалась этих родственных отношений — как бы из этого еще чего-нибудь не вышло — и отказалась давать показания. Старик, бедняга, так на меня посмотрел… до самой смерти не забуду.
А потом, после приговора, когда его уводили, взял да и крикнул им там, на лестнице, словно совсем с ума спятил:
«Да здравствует Свободная мысль!»
— А пан Бретшнейдер сюда больше не заходит? — спросил Швейк.
— Заходил несколько раз, — ответила трактирщица.
— Выпьет одну-две кружки, спросит меня, кто здесь бывает, и слушает, как посетители рассказывают про футбол.
Они всегда, как увидят пана Бретшнейдера, говорят только про футбол, а его от этого передергивает, — того и гляди, скорчится и взбесится.
За все это время к нему на удочку попался только один обойщик с Поперечной улицы.
— Это дело навыка, — заметил Швейк.
— Обойщик-то был глуповат, что ли?
— Ну как мой муж, — ответила с плачем хозяйка.
— Тот его спросил, стал бы он стрелять в сербов или нет.
А обойщик ответил, что не умеет стрелять, что только раз был в тире, прострелил там корону.
Тут мы все услышали, как пан Бретшнейдер произнес, вынув свою записную книжку:
«Ага! Еще одна хорошенькая государственная измена!» — и вышел с этим обойщиком с Поперечной улицы, и тот уже больше не вернулся.
— Много их не возвращается, — сказал Швейк.
— Дайте-ка мне рому.
Как раз в тот момент, когда Швейк заказывал себе вторую рюмку рому, в трактир вошел тайный агент Бретшнейдер.
Окинув беглым взглядом пустой трактир и заказав себе пиво, он подсел к Швейку и стал ждать, не скажет ли тот чего.
Швейк снял с вешалки одну из газет и, просматривая последнюю страницу с объявлениями, заметил:
— Смотрите-ка, некий Чимпера, село Страшково, дом номер пять, почтовое отделение Рачиневес, продает усадьбу с семью десятинами пашни. Имеется школа, и проходит железная дорога.
Бретшнейдер нервно забарабанил пальцами по столу и обратился к Швейку:
— Удивляюсь, почему вас интересует эта усадьба, пан Швейк?
— Ах, это вы? — воскликнул Швейк, подавая ему руку.
— А я вас сразу не узнал.
У меня очень плохая память.
В последний раз мы расстались, если не ошибаюсь, в приемной канцелярии полицейского управления.
Ну, что поделываете?
Часто заглядываете сюда?
— Сегодня я пришел, чтобы повидать вас, — сказал Бретшнейдер.
— В полицейском управлении мне сообщили, что вы торгуете собаками.
Мне нужен хороший пинчер, или, скажем, шпиц, или вообще что-нибудь в этом роде…