Потом его увезли в корзине очухаться… Да, пани Мюллерова, странные дела нынче творятся!
Значит, еще одна потеря для Австрии.
Когда я был на военной службе, так там один пехотинец застрелил капитана.
Зарядил ружье и пошел в канцелярию.
Там сказали, что ему в канцелярии делать нечего, а он — все свое: должен, мол, говорить с капитаном.
Капитан вышел и лишил его отпуска из казармы, а он взял ружье и — бац ему прямо в сердце!
Пуля пробила капитана насквозь да еще наделала в канцелярии бед: расколола бутылку с чернилами, и они залили служебные бумаги.
— А что стало с тем солдатом? — спросила минуту спустя пани Мюллерова, когда Швейк уже одевался.
— Повесился на помочах, — ответил Швейк, чистя свой котелок.
— Да помочи-то были не его, он их выпросил у тюремного сторожа. У него, дескать, штаны спадают.
Да и то сказать — не ждать же, пока тебя расстреляют?
Оно понятно, пани Мюллерова, в таком положении хоть у кого голова пойдет кругом!
Тюремного сторожа разжаловали и вкатили ему шесть месяцев, но он их не отсидел, удрал в Швейцарию и теперь проповедует там в какой-то церкви.
Нынче честных людей мало, пани Мюллерова.
Думается мне, что эрцгерцог Фердинанд тоже ошибся в том человеке, который его застрелил.
Увидел небось этого господина и подумал:
«Порядочный, должно быть, человек, раз меня приветствует».
А тот возьми да и хлопни его.
Одну всадил или несколько?
— Газеты пишут, что эрцгерцог был как решето, сударь.
Тот выпустил в него все патроны.
— Это делается чрезвычайно быстро, пани Мюллерова. Страшно быстро.
Для такого дела я бы купил себе браунинг: на вид игрушка, а из него можно в два счета перестрелять двадцать эрцгерцогов, хоть тощих, хоть толстых.
Впрочем, между нами говоря, пани Мюллерова, в толстого эрцгерцога вернее попадешь, чем в тощего.
Вы, может, помните, как в Португалии подстрелили ихнего короля?
Во какой был толстый!
Вы же понимаете, тощим король не будет… Ну, я пошел в трактир «У чаши». Если придут брать терьера, за которого я взял задаток, то скажите, что я держу его на своей псарне за городом, что недавно подрезал ему уши и, пока уши не заживут, перевозить щенка нельзя, а то их можно застудить.
Ключ оставьте у привратницы.
В трактире «У чаши» сидел только один посетитель.
Это был агент тайной полиции Бретшнейдер.
Трактирщик Паливец мыл посуду, и Бретшнейдер тщетно пытался завязать с ним серьезный разговор.
Паливец слыл большим грубияном.
Каждое второе слово у него было «задница» или «дерьмо».
Но он был весьма начитан и каждому советовал прочесть, что о последнем предмете написал Виктор Гюго, рассказывая о том, как ответила англичанам старая наполеоновская гвардия в битве при Ватерлоо.
— Хорошее лето стоит, — завязывал Бретшнейдер серьезный разговор.
— А всему этому цена — дерьмо! — ответил Паливец, убирая посуду в шкаф.
— Ну и наделали нам в Сараеве делов! — со слабой надеждой промолвил Бретшнейдер.
— В каком «Сараеве»? — спросил Паливец.
— В нусельском трактире, что ли?
Там драки каждый день.
Известное дело — Нусле!
— В боснийском Сараеве, уважаемый пан трактирщик.
Там застрелили эрцгерцога Фердинанда.
Что вы на это скажете?
— Я в такие дела не лезу.
Ну их всех в задницу с такими делами! — вежливо ответил пан Паливец, закуривая трубку.
— Нынче вмешиваться в такие дела — того и гляди, сломаешь себе шею.
Я трактирщик. Ко мне приходят, требуют пива, я наливаю.
А какое-то Сараево, политика или там покойный эрцгерцог — нас это не касается. Не про нас это писано.
Это Панкрацем пахнет.