Признался еще даже до выкачивания желудка. Весь паралич как рукой сняло.
— Дольше всех держался тот искусанный бешеной собакой.
Кусался, выл, действительно все замечательно проделывал. Но никак он не мог добиться пены у рта.
Помогали мы ему как могли, сколько, бывало, щекотали его перед обходом, иногда по целому часу, доводили его до судорог, до синевы — и все-таки пена у рта не выступала: нет, да и только.
Это было ужасно!
И когда он во время утреннего обхода сдался, уж как нам его было жалко!
Стал возле койки во фронт, как свечка, отдал честь и говорит:
«Осмелюсь доложить, господин старший врач, пес, который меня укусил, оказался не бешеным».
Старший врач окинул его таким взглядом, что искусанный затрясся всем телом и тут же прибавил:
«Осмелюсь доложить, господин старший врач, меня вообще никакая собака не кусала.
Я сам себя укусил в руку».
После этого признания его обвинили в членовредительстве, дескать, хотел прокусить себе руку, чтобы не попасть на фронт.
— Все болезни, при которых требуется пена у рта, очень трудно симулировать, — сказал толстый симулянт.
— Вот, к примеру, падучая.
Был тут один эпилептик. Тот всегда нам говорил, что ему лишний припадок устроить ничего не стоит. Падал он этак раз десять в день, извивался в корчах, сжимал кулаки, закатывал глаза под самый лоб, бился о землю, высовывал язык. Короче говоря, это была прекрасная эпилепсия, эпилепсия — первый сорт, самая что ни на есть настоящая.
Но неожиданно вскочили у него два чирья на шее и два на спине, и тут пришел конец его корчам и битью об пол. Головы даже не мог повернуть. Ни сесть, ни лечь.
Напала на него лихорадка, и во время обхода врача в бреду он сознался во всем.
Да и нам всем от этих чирьев солоно пришлось. Из-за них он пролежал с нами еще три дня, и ему была назначена другая диета: утром кофе с булочкой, к обеду — суп, кнедлик с соусом, вечером — каша или суп, и нам, с голодными выкачанными желудками да на строгой диете, пришлось глядеть, как этот парень жрет, чавкает и, пережравши, отдувается и рыгает.
Этим он подвел трех других, с пороком сердца.
Те тоже признались.
— Легче всего, — сказал один из симулянтов, — симулировать сумасшествие.
Рядом в палате номер два лежат два учителя. Один без устали кричит днем и ночью:
«Костер Джордано Бруно еще дымится!
Возобновите процесс Галилея!»
А другой лает: сначала три раза медленно «гав, гав, гав», потом пять раз быстро «гав-гав-гав-гав-гав», а потом опять медленно, — так без передышки.
Оба уже выдержали больше трех недель… Я сначала тоже хотел разыграть сумасшедшего, помешанного на религиозной почве, и проповедовать о непогрешимости папы. Но в конце концов у одного парикмахера на Малой Стране приобрел себе за пятнадцать крон рак желудка.
— Я знаю одного трубочиста из Бржевнова, — заметил другой больной, — он вам за десять крон сделает такую горячку, что из окна выскочите.
— Это все пустяки, — сказал третий.
— В Вршовицах есть одна повивальная бабка, которая за двадцать крон так ловко вывихнет вам ногу, что останетесь калекой на всю жизнь.
— Мне вывихнули ногу за пятерку, — раздался голос с постели у окна. — За пять крон наличными и за три кружки пива в придачу.
— Мне моя болезнь стоит уже больше двухсот крон, — заявил его сосед, высохший, как жердь.
— Назовите мне хоть один яд, которого бы я не испробовал, — не найдете.
Я живой склад всяких ядов.
Я пил сулему, вдыхал ртутные пары, грыз мышьяк, курил опиум, пил настойку опия, посыпал хлеб морфием, глотал стрихнин, пил раствор фосфора в сероуглероде и пикриновую кислоту.
Я испортил себе печень, легкие, почки, желчный пузырь, мозг, сердце и кишки.
Никто не может понять, чем я болен.
— Лучше всего, — заметил кто-то около дверей, — впрыснуть себе под кожу в руку керосин.
Моему двоюродному брату повезло: ему отрезали руку по локоть, и теперь ему никакая военная служба не страшна.
— Вот видите, — сказал Швейк. — Все это каждый должен претерпеть ради государя императора. И выкачивание желудка, и клистир.
Когда несколько лет тому назад я отбывал военную службу, в нашем полку случалось еще хуже.
Больного связывали «козлом» и бросали в каталажку, чтобы он вылечился.
Там не было коек с матрасом, как здесь, или плевательниц.
Одни голые нары, и на них больные.
Раз лежал там один с самым настоящим сыпным тифом, а другой рядом с ним в черной оспе.
Оба были связаны «в козлы», а полковой врач пинал их ногой в брюхо за то, что, дескать, симулируют.
Но когда оба солдата померли, дело дошло до парламента, и все это попало в газеты.
Тут нам сразу запретили читать эти газеты и даже обыскали наши сундучки, нет ли у кого газет.
А мне ведь никогда не везет. В целом полку ни у кого не нашли, только у меня.
Ну, повели к командиру полка. А наш полковник был такой осел, — царствие ему небесное! — заорал на меня, чтобы я стоял смирно и сказал, кто писал в газеты, не то он мне всю морду разворотит и сгноит меня в тюрьме.
Потом пришел полковой врач, тыкал мне в нос кулаком и кричал: