«Sie verfluchter Hund, Sie sch"abiges Wesen, Sie ungl"uckliches Mistvieh! Социалистическая тварь!»
А я смотрю им прямо в глаза, глазом не моргну и молчу. Правую руку под козырек, а левую — по шву.
Бегали они вокруг меня, как собаки, лаяли на меня, а я ни гугу, молчу и все тут, отдаю им честь, а левая рука по шву.
Бегали они этак с полчасика. Потом полковник подбежал ко мне и как заревет:
«Идиот ты или не идиот?» —
«Точно так, господин полковник, идиот». —
«На двадцать один день под строгий арест за идиотизм! По два постных дня в неделю, месяц без отпуска, на сорок восемь часов «в козлы»! Запереть немедленно и не давать ему жрать! Связать его! Показать ему, что государству идиотов не нужно.
Мы тебе, сукину сыну, выбьем из башки газеты!» На этом господин полковник закончил свои разглагольствования.
А пока я сидел под арестом, в казарме прямо-таки чудеса творились.
Наш полковник вообще запретил солдатам читать даже «Пражскую правительственную газету».
В солдатской лавке запрещено было даже завертывать в газеты сосиски и сыр.
И вот с этого-то времени солдаты принялись читать. Наш полк сразу стал самым начитанным.
Мы читали все подряд, в каждой роте сочинялись стишки и песенки про полковника.
А когда что-нибудь случалось в полку, всегда находился какой-нибудь благожелатель, который пускал в газету статейку под заголовком
«Истязание солдат».
Мало того: писали депутатам в Вену, чтобы они заступились за нас, и те начали подавать в парламент запрос за запросом, известно ли, мол, правительству, что наш полковник — зверь, и тому подобное.
Министр послал к нам комиссию, чтобы расследовать это, и в результате некий Франта Генчл из Глубокой был посажен на два года, — это он обратился в Вену к депутатам парламента, жалуясь, что во время занятий на учебном плацу получил оплеуху от полковника.
Когда комиссия уехала, полковник выстроил всех нас, весь полк, и заявил, что солдат есть солдат, должен держать язык за зубами и служить, а если кому не нравится, то это нарушение дисциплины.
«А вы, мерзавцы, думали, что вам комиссия поможет? — сказал полковник.
— Ни хрена она вам не помогла!
Ну а теперь пусть каждая рота промарширует передо мною и пусть громогласно повторит то, что я сказал».
И мы, рота за ротой, шагали, равнение направо, на полковника, рука на ремне ружья, и орали что есть мочи:
«Мы, мерзавцы, думали, что нам эта комиссия поможет.
Ни хрена она нам не помогла!»
Господин полковник хохотал до упаду, прямо живот надорвал. Но вот начала дефилировать одиннадцатая рота.
Марширует, отбивая шаг, но подходит к полковнику и ни гугу! Молчит, ни звука.
Полковник покраснел как вареный рак и вернул ее назад, чтобы повторила все сначала. Одиннадцатая опять шагает и… молчит. Проходит строй за строем, все дерзко глядят в глаза полковнику.
«Ruht!» — командует полковник, а сам мечется по двору, хлещет себя хлыстом по сапогу, плюется, а потом вдруг остановился да как заорет:
«Abtreten!» Сел на свою клячу и вон.
Ждали мы, ждали, что с одиннадцатой ротой будет, а ничего не было.
Ждем мы день, другой, неделю — ничего.
Полковник в казармах вовсе не появлялся, а солдаты рады-радешеньки, да и не только солдаты: и унтеры, и даже офицеры.
Наконец прислали нам нового полковника. О старом рассказывали, будто он попал в какой-то санаторий, потому что собственноручно написал государю императору, что одиннадцатая рота взбунтовалась.
Приближался час послеобеденного обхода.
Военный врач Грюнштейн ходил от койки к койке, а за ним — фельдшер с книгой.
— Мацуна!
— Здесь.
— Клистир и аспирин.
— Покорный!
— Здесь.
— Промывание желудка и хинин.
— Коваржик!
— Здесь.
— Клистир и аспирин.
— Котятко!
— Здесь.
— Промывание желудка и хинин.
И так всех подряд — механически, грубо и безжалостно.
— Швейк!
— Здесь.