Доктор Грюнштейн взглянул на вновь прибывшего.
— Чем больны?
— Осмелюсь доложить, у меня ревматизм.
Доктор Грюнштейн за время своей практики усвоил привычку разговаривать с больными с тонкой иронией. Это действовало гораздо сильнее крика.
— Ах, вот что, ревматизм… — сказал он Швейку.
— Это действительно тяжелая болезнь.
Ведь и приключится этакая штука — заболеть ревматизмом как раз во время мировой войны, как раз когда человек должен идти на фронт!
Я полагаю, это вас страшно огорчает?
— Осмелюсь доложить, господин старший врач, страшно огорчает.
— A-а, вот как, его это огорчает?
Очень мило с вашей стороны, что вам пришло в голову обратиться к нам с этим ревматизмом именно теперь.
В мирное время прыгает, бедняга, как козленок, а разразится война, сразу у него появляется ревматизм и колени отказываются служить.
Не болят ли у вас колени?
— Осмелюсь доложить, болят.
— И всю ночь напролет не можете заснуть? Не правда ли?
Ревматизм очень опасная, мучительная и тяжелая болезнь.
У нас в этом отношении большой опыт: строгая диета и другие наши способы лечения дают очень хорошие результаты.
Выздоровеете у нас скорее, чем в Пештянах, и так замаршируете на фронт, что только пыль столбом поднимется.
— И, обращаясь к фельдгаеру, старший врач сказал: — Пишите: «Швейк, строгая диета, два раза в день промывание желудка и раз в день клистир». А там — увидим.
Пока что отведите его в амбулаторию, промойте желудок и поставьте, когда очухается, клистир, но, знаете, настоящий клистир, чтобы всех святых вспомнил и чтобы его ревматизм сразу испугался и улетучился.
Потом, повернувшись к больным, доктор Грюнштейн произнес речь, полную прекрасных и мудрых сентенций:
— Не думайте, что перед вами осел, которого можно провести за нос.
Меня вы своими штучками не тронете.
Я-то прекрасно знаю, что все вы симулянты и хотите дезертировать с военной службы, поэтому я и обращаюсь с вами, как вы того заслуживаете.
Я в своей жизни видел сотни таких вояк, как вы.
На этих койках валялась уйма таких, которые ничем другим не страдали, только отсутствием боевого духа.
В то время как их товарищи сражались на фронте, они воображали, что будут валяться в постели, получать больничное питание и ждать, пока кончится война.
Но они ошиблись, прохвосты! И вы ошибетесь, сукины дети!
Через двадцать лет будете криком кричать, когда вам приснится, как вы у меня тут симулировали.
— Осмелюсь доложить, господин старший врач, — послышался тихий голос с койки у окна, — я уже выздоровел.
Я уже ночью заметил, что у меня прошла одышка.
— Ваша фамилия?
— Коваржик.
Осмелюсь доложить, мне был прописан клистир.
— Хорошо, клистир вам еще поставят на дорогу, — распорядился доктор Грюнштейн, — чтобы вы потом не жаловались, будто мы вас здесь не лечили.
Ну-с, а теперь больные, которых я перечислил, отправляйтесь за фельдшером и получите кому что полагается.
Каждый получил предписанную ему солидную порцию.
Некоторые пытались воздействовать на исполнителя докторского приказания просьбами или угрозами: дескать, они сами запишутся в санитары, и, может, когда-нибудь нынешние санитары попадут к ним в руки. Что касается Швейка, то он держался геройски.
— Не щади меня, — подбадривал он палача, ставившего ему клистир, — помни о присяге.
Даже если бы здесь лежал твой отец или родной брат, поставь ему клистир — и никаких.
Помни, на этих клистирах держится Австрия. Мы победим! На другой день во время обхода доктор Грюнштейн осведомился у Швейка, как ему нравится в госпитале.
Швейк ответил, что это учреждение благоустроенное и весьма почтенное.
В награду он получил то же, что и вчера, и в придачу еще аспирин и три порошка хинина, все это ему всыпали в воду, а потом приказали немедленно выпить.
Сам Сократ не пил свою чашу с ядом так спокойно, как пил хинин Швейк, на котором доктор Грюнштейн испробовал все виды пыток.
Когда Швейка в присутствии врача завертывали в холодную мокрую простыню, он на вопрос доктора Грюнштейна, как ему это нравится, отвечал:
— Осмелюсь доложить, господин старший врач, чувствую себя словно в купальне на морском курорте.
— Ревматизм еще не прошел?
— Осмелюсь доложить, господин старший врач, никак не проходит.
Швейк был подвергнут новым пыткам.
В это время вдова генерала-от-инфантерии, баронесса фон Боценгейм, прилагала неимоверные усилия, чтобы разыскать того солдата, о котором недавно газета «Богемия» писала, что он, калека, велел себя везти в военную комиссию в коляске для больных и кричал: