Последним подарком был горшок с белым гиацинтом.
Когда баронесса фон Боценгейм увидела все это на постели Швейка, она не могла сдержать слез умиления.
У нескольких изголодавшихся симулянтов также потекли… слюнки.
Компаньонка, продолжая поддерживать сидящего на койке Швейка, тоже прослезилась.
Было тихо, словно в церкви. Тишину внезапно нарушил Швейк, он сложил руки, как на молитве, и заговорил:
— «Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя твое, да приидет царствие твое…» Пардон, мадам, наврал!
Я хотел сказать:
«Господи боже, отец небесный, благослови эти дары, иже щедрости ради твоей вкусим.
Аминь».
После этих слов он взял с постели курицу и набросился на нее, провожаемый испуганным взглядом доктора Грюнштейна.
— Ах, как ему вкусно, зольдатику! — восторженно зашептала доктору Грюнштейну старая баронесса.
— Он уже здоров и может поехать на поле битвы.
Отшень, отшень рада, что все это ей на пользу.
Она обошла все постели, раздавая всем сигареты и шоколадные конфеты, затем опять подошла к Швейку, погладила его по голове со словами
«Beh"ut euch Gott» и покинула палату, сопровождаемая всей свитой.
Пока доктор Грюнштейн провожал баронессу, Швейк роздал цыплят, которые были проглочены с молниеносной быстротой.
Возвратясь, доктор нашел только кучу костей, обглоданных так здорово, будто цыплята живьем попали в гнездо коршунов и их кости несколько месяцев палило солнце.
Исчезли и военный ликер, и три бутылки вина.
Исчезли в желудках пациентов плитки шоколада и пачка сухарей.
Кто-то даже выпил флакон лака для ногтей из маникюрного набора, другой надкусил приложенную к зубной щетке зубную пасту.
Почувствовав, что гроза миновала, доктор Грюнштейн опять принял боевую позу и произнес длинную речь.
Куча обглоданных костей утвердила его в мысли, что все пациенты неисправимые симулянты.
— Солдаты, — сказал он, — если бы у вас голова была на плечах, то вы бы до всего этого не дотронулись, а подумали:
«Если мы это слопаем, старший врач не поверит, будто мы тяжело больны».
А теперь вы как нельзя лучше доказали, что ни в грош не ставите мою доброту.
Я вам выкачиваю желудки, ставлю клистиры, стараюсь держать на полной диете, а вы так перегружаете желудок!
Хотите нажить себе катар желудка, что ли?
Нет, ребята, ошибаетесь!
Прежде чем ваши желудки успеют это переварить, я прочищу их так основательно, что вы будете помнить об этом до самой смерти и детям своим расскажете, как однажды вы нажрались цыплят и других вкусных вещей и как это не удержалось у вас в желудке и четверти часа, потому что вам все своевременно выкачали.
Ну-ка, марш за мной! Не думайте, что я такой же осел, как вы. Я немножко поумней, чем вы все, вместе взятые.
Кроме того, объявляю во всеуслышание, что завтра пошлю к вам комиссию. Слишком долго вы здесь валяетесь, и никто из вас не болен, раз вы можете в пять минут так засорить желудок, как это вам только что удалось сделать… Шагом марш!
Когда дошла очередь до Швейка, доктор Грюнштейн посмотрел на него и, вспомнив сегодняшний загадочный визит, спросил:
— Вы знакомы с баронессой?
— Я ее незаконнорожденный сын, — спокойно ответил Швейк.
— Младенцем она меня подкинула, а теперь опять нашла. Доктор Грюнштейн сказал лаконично:
— Поставьте Швейку добавочный клистир.
Мрачно было вечером на койках.
Всего несколько часов тому назад в желудках у всех были разные хорошие, вкусные вещи, а теперь там переливался жиденький чай с коркой хлеба.
Номер двадцать один у окна робко произнес:
— Хотите — верьте, ребята, хотите — нет, а жареных цыплят я люблю больше, чем печеных.
Кто-то проворчал:
— Сделайте ему темную! Но все так ослабели после неудачного угощения, что никто не тронулся с места.
Доктор Грюнштейн сдержал слово.
Днем явилось несколько военных врачей из пресловутой врачебной комиссии.
С важным видом обходили они ряды коек, слышны были только два слова:
«Покажи язык!»
Швейк высунул язык как только мог далеко; его лицо от натуги сморщилось в глупую гримасу, и он зажмурил глаза.
— Осмелюсь доложить, господин штабной врач, дальше язык не высовывается.
Тут между Швейком и комиссией разгорелись интересные дебаты.
Швейк утверждал, что сделал это замечание, боясь, как бы врачи не подумали, будто он прячет от них язык.