«Streng beh"uten, beobachten».
— Да, брат, — обратился ои торжественно к Швейку, — со скотом и обращение скотское.
А кто взбунтуется, того швырнем в одиночку, а там переломаем ему ребра — пусть валяется, пока не сдохнет.
Имеем полное право.
Здорово тогда мы расправились с тем мясником! Помните, Ржепа?
— Ну и задал он нам работы, господин смотритель! — произнес фельдфебель Ржепа, с наслаждением вспоминая былое.
— Вот был здоровяк!
Топтал я его больше пяти минут, пока у него ребра не затрещали и изо рта не пошла кровь.
А он еще потом дней десять жил.
Живучий был, сукин сын!
— Видишь, подлец, как у нас расправляются с тем, кому придет в голову взбунтоваться или удрать, — закончил свое педагогическое наставление штабной тюремный смотритель Славик.
— Это все равно что самоубийство, которое у нас карается точно так же.
Или, не дай бог, если тебе, сволочь, вздумается на что-нибудь жаловаться, когда придет инспекция!
К примеру, придет инспекция и спросит:
«Есть жалобы?» Так ты, сукин сын, должен стать во фронт, взять под козырек и отрапортовать:
«Никак нет, всем доволен». Ну, как ты это скажешь?
Повтори-ка, мерзавец!
— Никак нет, всем доволен, — повторил Швейк с таким милым выражением, что штабной смотритель впал в ошибку, приняв это за искреннее усердие и порядочность.
— Так снимай штаны и отправляйся в шестнадцатую, — сказал он мягко, не добавив, против обыкновения, ни «сволочь», ни «сукин сын», ни «мерзавец».
В шестнадцатой Швейк застал двадцать мужчин в одних подштанниках.
Тут сидели те, у кого в бумагах была пометка
«Streng beh"uten, beobachten». За ними очень заботливо присматривали, чтобы они, чего доброго, не удрали.
Если бы подштанники были чистые, а на окнах не было решеток, то с первого взгляда могло бы показаться, что вы попали в предбанник.
Швейка принял староста, давно не бритый детина в расстегнутой рубахе.
Он записал его фамилию на клочке бумаги, висевшем на стене, и сказал:
— Завтра у нас представление.
Поведут в часовню на проповедь.
Мы все там будем стоять в одних подштанниках.
Вот будет потеха.
Как и во всех острогах и тюрьмах, в гарнизонной тюрьме была своя часовня — излюбленное место развлечения арестантов.
Не оттого вовсе, что принудительное посещение тюремной часовни приближало посетителей к богу или приобщало их к добродетели.
О такой глупости не могло быть и речи.
Просто богослужение и проповедь спасали от тюремной скуки.
Дело заключалось вовсе не в том, стал ты ближе к богу или нет, а в том, что возникала надежда найти по дороге — на лестнице или во дворе — брошенный окурок сигареты или сигары.
Маленький окурок, валяющийся в плевательнице или где-нибудь в пыли, на земле, совсем оттеснил бога в сторону.
Этот маленький пахучий предмет одержал победу и над богом, и над спасением души.
Да и, кроме того, сама проповедь забавляла всех. Фельдкурат Отто Кац, в общем, был милейший человек.
Его проповеди были необыкновенно увлекательны, остроумны и вносили оживление в гарнизонную скуку.
Он так занятно трепал языком о бесконечном милосердии божьем, чтобы поддержать «падших духом» и нечестивых арестантов, так смачно ругался с кафедры, так самозабвенно распевал у алтаря свое «Не, missa est». Богослужение он вел весьма оригинальным способом. Он изменял весь порядок святой мессы, а когда был здорово пьян, изобретал новые молитвы, новую обедню, свой собственный ритуал, — словом, такое, чего до сих пор никто не видывал.
Вот смеху бывало, когда он, к примеру, поскользнется и брякнется вместе с чашей и со святыми дарами или требником, громко обвиняя министранта из заключенных, что тот умышленно подставил ему ножку, а потом тут же, перед самой дарохранительницей, вкатит этому министраиту одиночку и «шпангле».
Наказанный очень доволен: все это входит в программу и делает еще забавнее комедию в тюремной часовне.
Ему поручена в этой комедии большая роль, и он хорошо ее играет.
Фельдкурат Отто Кац, типичный военный священник, был еврей.
Впрочем, в этом нет ничего удивительного: архиепископ Кон тоже был еврей, да к тому же близкий приятель Махара.
У фельдкурата Отто Каца прошлое было еще пестрее, чем у знаменитого архиепископа Кона.
Отто Кац учился в коммерческом институте и был призван в свое время на военную службу как вольноопределяющийся.
Он так прекрасно разбирался в вексельном праве и в векселях, что за один год привел фирму «Кац и K°» к полному банкротству; крах был такой, что старому Кацу пришлось уехать в Северную Америку, предварительно проделав кое-какие денежные комбинации со своими доверителями, правда, без их ведома, как и без ведома своего компаньона, которому пришлось уехать в Аргентину.
Таким образом, молодой Отто Кац, бескорыстно поделив фирму «Кац и K°» между Северной и Южной Америкой, очутился в положении человека, который ниоткуда не ждет наследства, не знает, где приклонить голову, и которому остается только устроиться на действительную военную службу.
Однако вольноопределяющийся Отто Кац придумал еще одну блестящую штуку.
Он крестился.