Конец.
Я заметил, что вы не проявляете той набожности, которую подобало бы проявить в церкви перед святым алтарем. Хулиганы!
Перед лицом всевышнего вы не стыдитесь громко смеяться и кашлять, харкать и шаркать ногами… даже при мне, хотя я здесь вместо девы Марии, Иисуса Христа и бога-отца, болваны!
Если это повторится впредь, то я с вами расправлюсь как следует. Вы будете знать, что существует не только тот ад, о котором я вам позапрошлый раз говорил в проповеди, но и ад земной!
Может быть, от первого вы и спасетесь, но от второго вы у меня не отвертитесь.
Abtreten!
Фельдкурат, так хорошо и оригинально проводивший в жизнь старый, избитый обычай посещения узников, прошел в ризницу, переоделся, велел себе налить церковного вина из громадной оплетенной бутыли, выпил и с помощью рыжего министранта сел на свою верховую лошадь, которая была привязана во дворе.
Но тут он вспомнил о Швейке, слез с лошади и пошел в канцелярию к следователю Бернису.
Военный следователь Бернис был прежде всего светский человек, обольстительный танцор и распутник, который невероятно скучал на службе и писал немецкие стихи в свою записную книжку, чтобы всегда иметь наготове запасец.
Он представлял собой важнейшее звено аппарата военного суда, так как в его руках было сосредоточено такое количество протоколов и совершенно запутанных актов, что он внушал уважение всему военно-полевому суду на Градчанах.
Он постоянно забывал обвинительный материал, и это вынуждало его придумывать новый, он путал имена, терял нити обвинения и сучил новые, какие только приходили ему в голову; он судил дезертиров за воровство, а воров — за дезертирство; устраивал политические процессы, высасывая материал из пальца; он прибегал к разнообразнейшим фокусам, чтобы уличить обвиняемых в преступлениях, которые тем никогда и не снились, выдумывал оскорбления его величества и эти им самим сочиненные выражения инкриминировал тем обвиняемым, материалы против которых терялись у него в постоянном хаосе служебных актов и других официальных бумаг.
— Servus! — сказал фельдкурат, подавая ему руку.
— Как дела?
— Неважно, — ответил военный следователь Бернис.
— Перепутали мне материалы, теперь в них сам черт не разберется.
Вчера я послал начальству уже отработанный материал об одном молодчике, которого обвиняют в мятеже, а мне всё вернули назад, дескать, потому, что дело идет не о мятеже, а о краже консервов.
Кроме того, я поставил не тот номер. Как они и до этого добрались, ума не приложу!
Военный следователь плюнул.
— Играешь еще в карты? — спросил фельдкурат.
— Продулся я в карты.
Последний раз играли мы с полковником, с тем плешивым, в макао, так я все ему просадил.
Зато у меня на примете есть одна девочка… А ты что поделываешь, святой отец?
— Мне нужен денщик, — сказал фельдкурат.
— Последний мой денщик был старик бухгалтер, без высшего образования, но скотина первоклассная.
Вечно молился и хныкал, чтобы бог сохранил его от беды и напасти, ну я его и послал с маршевым батальоном на фронт.
Говорят, этот батальон расколошматили в пух и прах.
Потом мне прислали одного молодчика, который ничего не делал, только сидел в трактире и пил на мой счет.
Этого бы еще можно было вытерпеть, да уж очень у него ноги потели.
Пришлось и его послать с маршевым батальоном.
А сегодня нашел я одного типа, который во время проповеди, смеху ради, разревелся.
Вот такого-то мне и нужно.
Фамилия его Швейк, а сидит в шестнадцатой.
Интересно бы знать, за что его посадили и нельзя ли мне его как-нибудь вытащить оттуда?
Следователь стал рыться в ящиках стола, отыскивая дело Швейка, но, как всегда, не мог ничего найти.
— Наверно, у капитана Лингардта, — сказал он после долгих бесплодных поисков.
— Черт их знает, куда у меня пропадают все дела!
Видно, я их послал Лиигардту.
Позвоню-ка ему… Алло!
У телефона следователь поручик Бернис.
Господин капитан, будьте добры, нет ли там у вас бумаг относительно некоего Швейка?
Должны быть у меня?..
Странно… Сам от вас принимал?
Действительно странно.
Сидит в шестнадцатой… Да, я знаю, господин капитан, что шестнадцатая у меня.
Но я думал, что бумаги о Швейке где-нибудь там у вас валяются… Вы просите с вами так не говорить?
У вас ничего не валяется!
Алло! Алло!
Огорченный Бернис присел к столу и принялся осуждать беспорядок в ведении следствия.
Между ним и капитаном Лингардтом давно уже существовала неприязнь, причем ни один не хотел уступать. Если бумага, относившаяся к делам Лингардта, попадала в руки к Бернису, то Бернис засовывал ее так далеко, что потом уже никто не мог ее найти.
Лингардт то же самое делал с бумагами, относящимися к делам Берниса.