Точно так же пропадали и приложения к делам. (Дело Швейка было найдено в архиве военно-полевого суда только после переворота со следующей пометкой:
«Намеревался сбросить маску лицемерия и открыто выступить против особы нашего государя и нашего государства».
Дело Швейка было засунуто среди бумаг какого-то Йозефа Куделя.
На обложке дела был поставлен крестик, а под ним:
«Приведено в исполнение» и дата.)
— Итак, пропал у меня Швейк, — сказал Бернис.
— Велю вызвать его сюда и, если он ни в чем не признается, отпущу. Я прикажу отвести его к тебе, а остальное ты уж сам устроишь в полку.
После ухода фельдкурата следователь Бернис велел привести к себе Швейка. Но он заставил его ждать за дверьми, так как в этот момент получил телефонограмму из полицейского управления о том, что затребованный материал к обвинительному акту № 7267, касающийся рядового пехоты Мейкснера, был принят канцелярией № 1 за подписью капитана Лингардта.
Швейк между тем разглядывал канцелярию военного следователя.
Нельзя сказать, чтобы обстановка здесь производила чересчур благоприятное впечатление, особенно фотографии различных экзекуций, произведенных армией в Галиции и в Сербии.
Это были художественные снимки спаленных хат и сожженных деревьев, ветви которых пригнулись к земле под тяжестью повешенных.
Особенно хорош был снимок из Сербии, где была сфотографирована повешенная семья: маленький мальчик, отец и мать.
Двое вооруженных солдат охраняют дерево, на котором висит несколько человек, а на переднем плане с видом победителя стоит офицер, курящий сигарету.
Вдали видна действующая полевая кухня.
— Ну, так как же с вами быть, Швейк? — спросил следователь Бернис, приобщая телефонограмму к делу.
— Что вы там натворили?
Признаетесь или же будете ждать, пока составим на вас обвинительный акт?
Этак не годится!
Не воображайте, что вы находитесь перед каким-нибудь судом, где ведут следствие штатские балбесы.
У нас суд военный, k. u. k. Мilit"argericht.
Единственным вашим спасением от строгой и справедливой кары может быть только полное признание.
У следователя Берниса был «свой собственный метод» на случай утери материала против обвиняемого.
Но, как видите, в этом методе не было ничего особенного, поэтому не приходится удивляться, что результаты такого рода расследования и допроса всегда равнялись нулю.
Следователь Бернис считал себя настолько проницательным, что, не имея материала против обвиняемого, не зная, в чем его обвиняют и за что он вообще сидит в гарнизонной тюрьме, из одних только наблюдений за поведением и выражением лица допрашиваемого выводил заключение, за что этого человека держат в тюрьме.
Его проницательность и знание людей были так глубоки, что одного цыгана, который попал в гарнизонную тюрьму из своего полка за кражу нескольких дюжин белья (он был подручным у каптенармуса), Бернис обвинил в политическом преступлении: дескать, тот в каком-то трактире агитировал среди солдат за создание самостоятельного государства, в составе Чехии и Словакии, во главе с королем-славянином.
— У нас на руках документы, — сказал он несчастному цыгану.
— Вам остается только признаться, в каком трактире вы это говорили, какого полка были те солдаты, что вас слушали, и когда это произошло.
Несчастный цыган выдумал и дату, и трактир, и полк, к которому принадлежали его мнимые слушатели, а когда возвращался с допроса, просто сбежал из гарнизонной тюрьмы.
— Вы ни в чем не желаете признаваться? — спросил Бернис, видя, что Швейк хранит гробовое молчание.
— Вы не хотите рассказать, как вы сюда попали, за что вас посадили?
Мне-то, по крайней мере, вы могли бы это сказать, пока я сам вам не напомнил.
Предупреждаю еще раз, признайтесь.
Вам же лучше будет, ибо это облегчит расследование и смягчит наказание.
В этом отношении у нас то же, что и в гражданских судах.
— Осмелюсь доложить, — прозвучал наконец добродушный голос Швейка, — я здесь, в гарнизонной тюрьме, вроде как найденыш.
— Что вы имеете в виду?
— Осмелюсь доложить, я могу объяснить это очень просто… На нашей улице живет угольщик, у него был совершенно невинный двухлетний мальчик.
Забрел раз этот мальчик с Виноград в Либень, уселся на тротуаре, — тут его и нашел полицейский.
Отвел он его в участок, а там его заперли, двухлетнего-то ребенка!
Видите, мальчик был совершенно невинный, а его все-таки посадили.
Если бы его спросили, за что он сидит, то — умей он говорить — все равно не знал бы, что ответить.
Вот и со мной приблизительно то же самое.
Я тоже найденыш.
Быстрый взгляд следователя скользнул по фигуре и лицу Швейка и разбился о них.
От всего существа Швейка веяло таким равнодушием и такой невинностью, что Бернис в раздражении зашагал по канцелярии, и если бы не обещание фельдкурату послать ему Швейка, то черт знает чем бы кончилось это дело.
Наконец следователь остановился у своего стола.
— Послушайте-ка, — сказал он Швейку, равнодушно глазевшему по сторонам, — если вы еще хоть раз попадетесь мне на глаза, то долго будете помнить… Уведите его!
Пока Швейка вели назад, в шестнадцатую, Бернис вызвал к себе смотрителя Славика.
— Впредь до дальнейших указаний Швейк передается в распоряжение господина фельдкурата Каца, — коротко приказал он.
— Заготовить пропуск. Отвести Швейка с двумя конвойными к господину фельдкурату.