«Меня обокрали! Меня обокрали! Караул! Отоприте! Ради бога, отоприте!»
Само собой, моментально прибежали надзиратели, позвали смотрителя и фельдфебеля Ржепу.
Мы все, как один, заявляем, что он помешался: дескать, вчера жрал до самой поздней ночи и все съел один.
А он только плачет и твердит свое:
«Ведь крошки-то должны остаться».
Стали искать крошки и, конечно, не нашли. Не на таковских напали!
Что сами не могли слопать, послали почтой по веревке во второй этаж.
Ничего у нас не обнаружили, хотя этот дурак и ныл свое:
«Но ведь крошечки-то должны где-нибудь остаться!»
Целый день он ничего не жрал, только смотрел, не ест ли кто-нибудь чего, не курит ли.
На другой день он даже к обеду не притронулся, однако вечером и гнилая картошка с капустой пришлась ему по вкусу. Только с той поры он уже больше не молился, как прежде, когда напускался на ветчину и яйца.
Потом один из нас каким-то чудом разжился махоркой, и тут впервые он с нами заговорил, — дескать, дайте и мне затянуться.
Черта с два мы ему дали!
— А я боялся, что вы дадите, — заметил Швейк.
— Этим бы вы испортили весь рассказ.
Такое благородство встречается только в романах, а в гарнизонной тюрьме это было бы просто глупостью.
— А темную вы ему не делали? — спросил кто-то.
— Нет, забыли.
В шестнадцатой открылась неторопливая дискуссия, следовало сделать скупердяю темную или нет.
Большинство высказалось «за».
Разговор понемногу затих.
Арестанты засыпали, скребя под мышками, на груди и на животе, где вшей в белье водится особенно много.
Засыпали, натягивая завшивевшие одеяла на голову, чтобы не мешал свет керосиновой лампы.
В восемь часов Швейка вызвали и приказали идти в канцелярию.
— Налево у двери канцелярии стоит плевательница. Там бывают окурки, — поучал Швейка один из арестантов.
— А на втором этаже стоит еще одна.
Лестницу метут в девять, так что там сейчас что-нибудь отыщется.
Но Швейк не оправдал их надежд.
Больше в шестнадцатую он не вернулся.
Девятнадцать подштанников судили и рядили об этом на все лады.
Веснушчатый ополченец, обладавший самой необузданной фантазией, объявил, что Швейк стрелял в своего ротного командира и его нынче повели на Мотольский плац на расстрел.
Глава X
Швейк в денщиках у фельдкурата
I
Швейковская одиссея снова развертывается под почетным эскортом двух солдат, вооруженных винтовками с примкнутыми штыками.
Они должны были доставить его к фельдкурату.
Эти двое солдат взаимно дополняли друг друга: один был худой и долговязый, другой, наоборот, — маленький и толстый; верзила прихрамывал на правую ногу, маленький — на левую.
Оба служили в тылу, так как до войны были вчистую освобождены от военной службы.
Оба с серьезным видом топали по мостовой, изредка поглядывая на Швейка, который шагал между ними и по временам отдавал честь.
Его штатское платье исчезло в цейхгаузе гарнизонной тюрьмы вместе с военной фуражкой, в которой он явился на призыв, и ему выдали старый мундир, ранее принадлежавший, очевидно, какому-то пузатому здоровяку, ростом на голову выше Швейка.
В его штаны влезло бы еще три Швейка.
Бесконечные складки, от ног и чуть ли не до шеи, — а штаны доходили до самой шеи, — поневоле привлекали внимание зевак.
Громадная грязная и засаленная гимнастерка с заплатами на локтях болталась на Швейке, как кафтан на огородном пугале.
Штаны висели, будто у клоуна в цирке.
Форменная фуражка, которую ему тоже подменили в гарнизонной тюрьме, сползала на уши.
На усмешки зевак Швейк отвечал мягкой улыбкой и ласковым, теплым взглядом своих добрых глаз.
Так подвигались они к Карлину, где жил фельдкурат.
Первым заговорил со Швейком маленький толстяк.
В этот момент они проходили по Малой Стране под галереей.
— Откуда будешь?