Ужасная потеря.
Фердинанда не заменишь каким-нибудь болваном.
Но он должен был быть потолще.
— Что вы хотите этим сказать? — оживился Бретшнейдер.
— Что хочу сказать? — с охотой ответил Швейк.
— Вот что.
Если бы он был толще, то его уж давно бы хватил кондрашка, еще когда он в Конопиште гонялся за старухами, которые у него в имении собирали хворост и грибы. Будь он толще, ему бы не пришлось умереть такой позорной смертью.
Ведь подумать только — дядя государя императора, а его пристрелили!
Это же позор, об этом трубят все газеты!
Несколько лет назад у нас в Будейовицах на базаре случилась небольшая ссора: проткнули там одного торговца скотом, некоего Бржетислава Людвика.
А у него был сын Богуслав, — так тот, бывало, куда ни придет продавать поросят, никто у него ничего не покупает. Каждый, бывало, говорил себе:
«Это сын того, которого проткнули на базаре. Тоже небось порядочный жулик!»
В конце концов довели парня до того, что он прыгнул в Крумлове с моста во Влтаву, потом пришлось его оттуда вытаскивать, пришлось воскрешать, пришлось воду из него выкачивать… И все же ему пришлось скончаться на руках у доктора, после того как тот ему впрыснул чего-то.
— Странное, однако, сравнение, — многозначительно произнес Бретшнейдер.
— Сначала говорите о Фердинанде, а потом о торговце скотом.
— А какое тут сравнение, — возразил Швейк.
— Боже сохрани, чтобы я вздумал кого-нибудь с кем-нибудь сравнивать!
Вон пан Паливец меня знает.
Верно ведь, что я никогда никого ни с кем не сравнивал?
Я бы только не хотел быть в шкуре вдовы эрцгерцога.
Что ей теперь делать?
Дети осиротели, имение в Конопиште без хозяина.
Выходить за второго эрцгерцога?
Что толку?
Поедет опять с ним в Сараево и второй раз овдовеет… Вот, например, в Зливе, близ Глубокой, несколько лет тому назад жил один лесник с этакой безобразной фамилией — Пиндюр. Застрелили его браконьеры, и осталась после него вдова с двумя детьми.
Через год она вышла замуж опять за лесника, Пепика Шалловица из Мыловар, ну и того тоже как-то раз прихлопнули.
Вышла она в третий раз опять за лесника и говорит:
«Бог троицу любит.
Если уж теперь не повезет, не знаю, что и делать».
Понятно, и этого застрелили, а у нее уже от этих лесников круглым счетом было шестеро детей.
Пошла она в канцелярию самого князя, в Глубокую, и плакалась там, какое с этими лесниками приняла мучение.
Тогда ей порекомендовали выйти за Яреша, сторожа с Ражицкой запруды.
И — что бы вы думали? — его тоже утопили во время рыбной ловли!
И от него она тоже прижила двух детей.
Потом она вышла замуж за коновала из Воднян, а тот как-то ночью стукнул ее топором и добровольно сам о себе заявил.
Когда его потом при окружном суде в Писеке вешали, он укусил священника за нос и заявил, что вообще ни о чем не сожалеет, да сказал еще что-то очень скверное про государя императора.
— А вы не знаете, что он про него сказал? — голосом, полным надежды, спросил Бретшнейдер.
— Этого я вам сказать не могу, этого еще никто не осмелился повторить.
Но, говорят, его слова были такие ужасные, что один судейский чиновник, который присутствовал там, с ума спятил, и его еще до сих пор держат в изоляции, чтобы ничего не вышло наружу.
Это не было обычное оскорбление государя императора, какие спьяна делаются.
— А какие оскорбления государю императору делаются спьяна? — спросил Бретшнейдер.
— Прошу вас, господа, перемените тему, — вмешался трактирщик Паливец.
— Я, знаете, этого не люблю.
Сбрехнут какую-нибудь ерунду, а потом человеку неприятности.
— Какие оскорбления наносятся государю императору спьяна? — переспросил Швейк.
— Всякие.
Напейтесь, велите сыграть вам австрийский гимн, и сами увидите, сколько наговорите.
Столько насочините о государе императоре, что, если бы лишь половина была правда, хватило бы ему позору на всю жизнь.
А он, старик, по правде сказать, этого не заслужил.
Примите во внимание: сына Рудольфа он потерял во цвете лет, полного сил, жену Елизавету у него проткнули напильником, потом не стало его брата Яна Орта, а брата — мексиканского императора — в какой-то крепости поставили к стенке.