Вот посмотрите на этого солдата.
Я одолжил его на денек у поручика Фельдгубера, это его денщик.
Он ни черта не пьет, такой рр… тр… трезвенник, а потому отправится с маршевой ротой.
По… потому что такой человек мне не нужен.
Это не денщик, а корова.
Та тоже пьет одну воду и мычит, как бык.
Ты т…т…резвенник! — обратился он к солдату.
— Не… не стыдно тебе! Дурррак!
Достукаешься — получишь в морду.
Тут фельдкурат обратил свое внимание на солдат, которые привели Швейка и, несмотря на то что изо всех сил старались стоять ровно, качались из стороны в сторону, тщетно пытаясь опереться на свои ружья.
— Вы п…пьяны!.. — сказал фельдкурат.
— Вы напились при исполнении служебных обязанностей! За это я поса…садить велю вас!
Швейк, отберите у них ружья, отведите на кухню и сторожите, пока не придет патруль.
Я сейчас п…позвоню в казармы.
Итак, слова Наполеона:
«На войне ситуация меняется каждое мгновение», нашли здесь свое полное подтверждение — утром конвоиры вели под штыками Швейка и боялись, как бы он не сбежал, а под вечер оказалось, что Швейк привел их к месту назначения и ему пришлось их караулить.
Они не сразу сообразили, как обернулось дело, но когда, сидя на кухне, увидели в дверях Швейка с ружьем и примкнутым штыком, то поняли все.
— Я бы чего-нибудь выпил, — вздохнул маленький оптимист. Но верзилу опять одолел приступ скептицизма. Он заявил, что все это — низкое предательство, и громко принялся обвинять Швейка за то, что по его вине они попали в такое положение. Он укорял его, вспоминая, как Швейк им обещал, что завтра его повесят, а теперь выходит, что исповедь, как и виселица, одно надувательство.
Швейк молча расхаживал около двери.
— Ослы мы были, — вопил верзила.
Выслушав все обвинения, Швейк сказал:
— Теперь вы, по крайней мере, видите, что военная служба — не фунт изюма.
Я только исполняю свой долг.
Влип я в это дело случайно, как и вы, но мне, как говорится, «улыбнулась фортуна».
— Я бы чего-нибудь выпил! — в отчаянии повторял оптимист.
Верзила встал и, пошатываясь, подошел к двери.
— Пусти нас домой, — сказал он Швейку, — брось дурачиться, голубчик!
— Отойди! — ответил Швейк.
— Я должен вас караулить.
Отныне мы незнакомы.
В дверях появился фельдкурат.
— Я… я никак не могу дозвониться в эти самые казармы. А потому ступайте домой да по… помните у меня, что на службе пьянствовать не… нельзя!
Марш отсюда!
К чести господина фельдкурата будь сказано, что в казармы он не звонил, так как телефона у него не было, а просто говорил в настольную электрическую лампу.
II
Уже третий день Швейк служил в денщиках у фельдкурата Отто Каца и за это время видел его только один раз.
На третий день пришел денщик поручика Гельмиха и сказал Швейку, чтобы тот шел с ним за фельдкуратом.
По дороге денщик рассказал Швейку, что фельдкурат поссорился с поручиком Гельмихом и разбил пианино. Фельдкурат в доску пьян и не хочет идти домой, а поручик Гельмих, тоже пьяный, все-таки выкинул его на лестницу, и тот сидит у двери на полу и дремлет.
Прибыв на место, Швейк как следует встряхнул фельдкурата. Тот замычал и открыл глаза. Швейк взял под козырек и отрапортовал:
— Честь имею явиться, господин фельдкурат!
— А что… вам… здесь надо?
— Осмелюсь доложить, я пришел за вами, господин фельдкурат. Я должен был прийти.
— Должны были прийти за мной?
А куда мы пойдем?
— Домой, господин фельдкурат.
— А зачем мне идти домой? Разве я не дома?
— Никак нет, господин фельдкурат, вы — на лестнице в чужом доме.
— А как… как я… сюда попал?
— Осмелюсь доложить, вы были в гостях.
— В… гостях… в го…гостях я не… не был.