Вы… о…ошибаетесь…
Швейк приподнял фельдкурата и прислонил его к стене.
Фельдкурат шатался из стороны в сторону, наваливался на Швейка и все время повторял, глупо улыбаясь: — Я у вас сейчас упаду…
Наконец Швейку удалось прислонить его к стене, но в этом новом положении фельдкурат опять задремал.
Швейк разбудил его.
— Что вам угодно? — спросил фельдкурат, делая тщетную попытку съехать по стене и сесть на пол.
— Кто вы такой?
— Осмелюсь доложить, господин фельдкурат, — ответил Швейк, снова прислоняя фельдкурата к стене, — я ваш денщик.
— Нет у меня никаких денщиков, — с трудом выговаривал фельдкурат, пытаясь упасть на Швейка, — и я не фельдкурат.
Я свинья!.. — прибавил он с пьяной откровенностью.
— Пустите меня, сударь, я с вами незнаком!
Короткая борьба окончилась решительной победой Швейка, который воспользовался этим для того, чтобы стащить фельдкурата с лестницы в парадное, где тот, однако, оказал серьезное сопротивление, не желая, чтобы его вытащили на улицу.
— Я с вами, сударь, незнаком, — уверял он, сопротивляясь Швейку.
— Знаете Отто Каца?
Это — я.
Я у архиепископа был! — орал он немного погодя за дверью.
— Сам Ватикан проявляет интерес к моей персоне. Понимаете?
Швейк отбросил «осмелюсь доложить» и заговорил с фельдкуратом в интимном тоне.
— Отпусти руку, говорят, — сказал он, — а не то дам раза!
Идем домой — и баста!
Не разговаривать!
Фельдкурат отпустил дверь и навалился на Швейка.
— Тогда пойдем куда-нибудь. Только к «Шугам» я не пойду, я там остался должен.
Швейк вытолкал фельдкурата из парадного и поволок его по тротуару к дому.
— Это что за фигура? — полюбопытствовал один из прохожих.
— Это мой брат, — пояснил Швейк.
— Получил отпуск и приехал меня навестить да на радостях выпил: не думал, что застанет меня в живых.
Услыхав последнюю фразу, фельдкурат промычал мотив из какой-то оперетки, перевирая его до невозможности. Потом выпрямился и обратился к прохожим:
— Кто из вас умер, пусть явится в течение трех дней в штаб корпуса, чтобы труп его был окроплен святой водой… — и замолк, норовя упасть носом на тротуар. Швейк, подхватив фельдкурата под мышки, поволок его дальше.
Вытянув вперед голову и волоча ноги, как кошка с перешибленным хребтом, фельдкурат бормотал себе под нос:
— Dominus vobiscum, et cum spiritu tuo.
Dominus vobiscum.
У стоянки извозчиков Швейк посадил фельдкурата на тротуар, прислонив его к стене, а сам пошел договариваться с извозчиками.
Один из них заявил, что знает этого пана очень хорошо, он уже один раз его возил и больше не повезет.
— Заблевал мне все, — пояснил извозчик, — да еще не заплатил за проезд.
Я его больше двух часов возил, пока нашел, где он живет.
Три раза я к нему ходил, а он только через неделю дал мне за все пять крон.
Наконец после долгих переговоров какой-то извозчик взялся отвезти.
Швейк вернулся за фельдкуратом. Тот спал.
Кто-то снял у него с головы черный котелок (он обыкновенно ходил в штатском) и унес.
Швейк разбудил фельдкурата и с помощью извозчика погрузил его в закрытый экипаж.
Там фельдкурат впал в полное отупение.
Он принял Швейка за полковника Семьдесят пятого пехотного полка Юста и несколько раз повторял:
— Не сердись, дружище, что я тебе тыкаю.
Я свинья!
С минуту казалось, что от тряски пролетки по мостовой к нему возвращается сознание.
Он сел прямо и запел какой-то отрывок из неизвестной песенки.
Вероятно, это была его собственная импровизация:
Помню золотое время, Как все улыбались мне, Проживали мы в то время У Домажлиц в Мерклине.
Однако минуту спустя он потерял всякую способность соображать и, обращаясь к Швейку, спросил, прищурив один глаз: