Как только мы приехали, вас уложили на диван — до постели дотащить не могли.
— А что я натворил?
Не натворил ли я чего?
Я же не был пьян!
— До положения риз, — отвечал Швейк, — вдребезги, господин фельдкурат, до зеленого змия.
Я думаю, вам станет легче, если вы переоденетесь и умоетесь…
— У меня такое ощущение, будто меня избили, — жаловался фельдкурат, — и потом жажда.
Я вчера не дрался?
— До этого не доходило, господин фельдкурат.
А жажда — это из-за жажды вчерашней.
От нее не так-то легко отделаться.
Я знал одного столяра, так тот в первый раз напился под новый тысяча девятьсот десятый год, а первого января с утра его начала мучить жажда, и чувствовал он себя отвратительно, так что пришлось купить селедку и напиться снова.
С тех пор он делает это каждый день вот уже четыре года подряд. И никто не может ему помочь, потому что по субботам он покупает себе селедок на целую неделю.
Такая вот карусель, как говаривал наш старый фельдфебель в Девяносто первом полку.
Фельдкурат был подавлен, на него напала хандра.
Тот, кто услышал бы его рассуждения в этот момент, ни на минуту не усомнился бы в том, что попал на лекцию доктора Александра Батека на тему «Объявим войну не на живот, а на смерть демону алкоголя, который убивает наших лучших людей» или что читает его книгу
«Сто искр этики», — правда, с некоторыми изменениями.
— Я понимаю, — изливался фельдкурат, — если человек пьет благородные напитки, допустим, арак, мараскин или коньяк, а ведь я вчера пил можжевеловку.
Удивляюсь, как я мог ее пить!
Вкус отвратительный!
Хоть бы это вишневка была.
Выдумывают люди всякую мерзость и пьют, как воду.
У этой можжевеловки ни вкуса, ни цвета, только горло дерет.
Была бы хоть настоящая можжевеловая настойка, какую я однажды пил в Моравии.
А ведь вчерашнюю сделали на каком-то древесном спирту и деревянном масле… Посмотрите, что за отрыжка!
Водка — яд, — решительно заявил он.
— Водка должна быть натуральной, настоящей, а та, что стряпают евреи холодным способом на фабрике, никуда не годится.
В этом отношении с водкой дело обстоит, как с ромом, а хороший ром — редкость… Была бы под рукой настоящая ореховая настойка, — вздохнул он, — она бы мне наладила желудок.
Такая ореховая настойка, как у капитана Шнабеля в Бруске.
Он принялся рыться в кошельке.
— У меня всего-навсего тридцать шесть крейцеров.
Что, если продать диван… — рассуждал он.
— Как вы думаете, Швейк?
Купят его?
Домохозяину я скажу, что я его одолжил или что его украли.
Нет, диван я оставлю.
Пошлю-ка я вас к капитану Шнабелю, пусть он мне одолжит сто крон.
Он позавчера выиграл в карты.
Если вам не повезет, ступайте в Вршовицы, в казармы к поручику Малеру.
Если и там не выйдет, то отправляйтесь на Градчаны к капитану Фишеру.
Скажите ему, что мне необходимо платить за фураж для лошади, так как те деньги я пропил.
А если и там у вас не выгорит, заложим рояль. Будь что будет!
Я вам напишу пару строк для каждого.
Постарайтесь убедить.
Говорите всем, что очень нужно, что я сижу без гроша.
Вообще выдумывайте что хотите, но с пустыми руками не возвращайтесь, не то пошлю на фронт.
Да спросите у капитана Шнабеля, где он покупает эту ореховую настойку, и купите две бутылки.
Швейк выполнил это задание блестяще.
Его простодушие и честная физиономия вызывали полное доверие ко всему, что бы он ни говорил.
Швейк счел более удобным не рассказывать капитану Шнабелю, капитану Фишеру и поручику Малеру, что фельдкурат должен платить за фураж для лошади, а подкрепить свою просьбу заявлением, что фельдкурату, дескать, необходимо платить алименты.