У вас ведь вилла в Збраславе.
Туда можно проехать пароходом по Влтаве.
Знаете, что такое Влтава?
Швейк заставил его снять ботинки и раздеться.
Фельдкурат подчинился, обратившись со словом протеста к невидимым слушателям.
— Видите, господа, — жаловался он шкафу и фикусу, — как со мной обращаются мои родственники!..
Не признаю никаких родственников! — вдруг решительно заявил он, укладываясь в постель.
— Восстань против меня земля и небо, я и тогда отрекусь от них!.. И в комнате раздался храп фельдкурата.
IV
К этому же периоду относится и визит Швейка на квартиру к его старой служанке пани Мюллеровой.
Швейк застал дома двоюродную сестру пани Мюллеровой, которая с плачем сообщила ему, что пани Мюллерова была арестована в тот же вечер, когда отвезла Швейка на призыв.
Старушку судил военный суд, и ввиду того что ничего не было доказано, ее отвезли в концентрационный лагерь в Штейнгоф.
От нее уже получено письмо.
Швейк взял эту семейную реликвию и прочел: «Милая Аннушка! Нам здесь очень хорошо, и все мы здоровы.
У соседки по койке сыпной есть и черная В остальном все в порядке.
Еды у нас достаточно, и мы собираем на суп картофельную Слышала я, что пан Швейк уже так ты как-нибудь разузнай, где он лежит, чтобы после войны мы могли украсить его могилу.
Забыла тебе сказать, что на чердаке в темном углу в ящике остался щеночек фокстерьер.
Вот уже сколько недель, как он ничего не ел, — с той поры, как пришли меня Я думаю, что уже поздно и песик уже отдал душу».
Весь лист пересекал розовый штемпель:
Zensuriert. K. u. k. Konzentrationslager Steinhof.
— И в самом деле, песик был уже мертв! — всхлипнула двоюродная сестра пани Мюллеровой. — А комнату свою вы бы и не узнали.
Там теперь живут портнихи.
Они устроили у вас дамский салон.
На стенах повсюду моды, и цветы на окнах.
Двоюродная сестра пани Мюллеровой никак не могла успокоиться.
Всхлипывая и причитая, она наконец высказала опасение, что Швейк удрал с военной службы, а теперь хочет и на нее навлечь беду и погубить.
И она заговорила с ним, как с прожженным авантюристом.
— Забавно! — сказал Швейк.
— Это мне ужасно нравится!
Вот что, пани Кейржова, вы совершенно правы, я удрал.
Но для этого мне пришлось убить пятнадцать вахмистров и фельдфебелей.
Только вы никому об этом не говорите.
И Швейк покинул свой очаг, оказавшийся таким негостеприимным, предварительно отдав распоряжения:
— Пани Кейржова, у меня в прачечной воротнички и манишки, так вы их заберите, чтобы, когда я вернусь с военной службы, у меня было что надеть из штатского.
И еще последите, чтобы в платяном шкафу в моих костюмах не завелась моль.
А тем барышням, что спят на моей постели, прошу кланяться.
Заглянул Швейк и в трактир «У чаши».
Увидав его, жена Паливца заявила, что не нальет ему пива, так как он, наверное, дезертир.
— Мой муж, — начала она мусолить старую историю, — был такой осторожный и сидит теперь, бедняга, ни за что ни про что, а такие вот разгуливают на свободе, удирают с военной службы.
Вас на прошлой неделе опять искали… Мы поосторожнее вас, — закончила она свою речь, — а нажили-таки беду.
Но всем такое счастье, как вам.
Свидетелем этого разговора был пожилой человек, слесарь со Смихова. Он подошел к Швейку и сказал:
— Будьте добры, сударь, подождите меня на улице, мне нужно с вами побеседовать.
На улице он разговорился со Швейком, так как, согласно рекомендации трактирщицы, принял его за дезертира.
Он сообщил Швейку, что у него есть сын, который тоже убежал с военной службы и теперь находится у бабушки, в Ясенной, около Йозефова.
Не обращая внимания на уверения Швейка, что он вовсе не дезертир, слесарь втиснул ему в руку десять крон.
— Это вам пригодится на первое время, — сказал он, увлекая Швейка за собой в винный погребок на углу.
— Я вам вполне сочувствую, меня вам нечего бояться.
Швейк вернулся домой поздно ночью. Фельдкурата еще не было дома.
Он пришел только под утро, разбудил Швейка и сказал: